Владимир
Авцен

 

 

«Так победим» с Чумак и Ко

Прошлый век. Украина. Донецк. Областной Дом работников культуры во главе с Майей Борисовной Калиниченко. В последнем регулярно с местной творческой интеллигенцией встречаются известные литераторы, учёные, путешественники, но особенно часто во время гастролей театров – ведущие актёры страны: М. Козаков, Л. Дуров, Б. Ступка, А. Роговцева, К. Райкин, Л. Броневой, З. Гердт и другие. Обаятельные, остроумные, по столичному раскованные, они позволяли себе к тому же смелые (по тем временам) высказывания, что придавало встречам особую остроту и шарм.

С 1971 по 1985 годы я постоянно бывал на этих посиделках. На знаменитых гостей иногда по случаю писал (нынче безвозвратно утерянные) эпиграммы. Один из сохранившихся экспромтов был посвящён Евгению Евстигнееву. Московский артист, в отличие от других столичных гостей, на своём вечере отделывался от острых вопросов обтекаемыми фразами вроде «понимаете, всё просто и одновременно всё очень сложно, жизнь она мчит и в тоже время стоит…» А в перерыве и вовсе демонстративно уединился в дальнем углу зала. Позже мне объяснили, с чем было связано подобное поведение актёра: кто-то шепнул ему, что в зале есть нежелательные уши и, не исключено, ведётся тайная запись концерта…

Тогда я этого, естественно, не знал и, думая, что человек банально устал, обратился к устремившимся было к нему почитателям:

 

 

Некоторые из этих встреч отложились в памяти навсегда, о других могу лишь сказать, что видел там имярека живьём, а далее по Пушкину: «и больше ничего не выжать из рассказа моего».

Но вот о встрече с Александром Калягиным, имевшей любопытное продолжение, стоит рассказать. Тем более, что именно с неё и начались эти мемории, они же – «Заметки из рюкзака».

Открывая вечер, молоденькая методист Дома Галина Чумак поведала о том, как познакомилась с актёром:

– Мой директор, Майя Борисовна, постоянно ругает меня за то, что, представляясь людям, я называю себя просто Галей: «Ты ведь не девочка с улицы, а работник серьёзного учреждения и должна это учреждение солидно и по всей форме представлять!» Приглашая к нам Калягина, я решила исправиться. Протягиваю ему руку и выпаливаю: методист Донецкого областного Дома работников культуры Галина Владимировна Чумак! Калягин в ответ пожимает мне руку и представляется: Саша...

Собравшиеся смеются, актёр тоже, и вечер (надо заметить, один из лучших) начинается...

За полночь директор Дома М. Б. Калиниченко, Галина Чумак, поэт Светлана Куралех и я идём провожать актера в гостиницу. Прощаясь, Калягин растроганно говорит:

– Ой, ребята, как с вами хорошо! В Москве такого тепла не встретишь. Спасибо вам огромное. Будете в столице и захотите попасть в театр – найдите меня.

– Ага, – брякаю я, – знаем вас, москвичей. Здесь вы – одни, а там – другие. Придешь к вам, скажете, первый раз вижу...

У директора от моей бестактности вытягивается лицо, повисает неловкая пауза, которую с милой улыбкой разряжает Калягин:

– А ведь вы правы... Но это не оттого, что мы такие плохие, а просто, действительно, забываем – народу-то проходит перед глазами тьма. Давайте придумаем какой-нибудь пароль, что ли...

– Давайте, – говорю. – «Чумак и компания» – подходит?

– Договорились, – соглашается актер. – Замечательно! ЧУМАК И КОМПАНИЯ!

Прошло года два. Я в Москве. Во МХАТе – второй премьерный спектакль по пьесе М. Шатрова «Так победим». Театральный мир гудит: необыкновенная режиссёрская работа Ефремова, смелая трактовка Калягиным образа вождя! О том, чтобы попасть на спектакль, и мечтать не стоит. Я же не только мечтаю, но и нахально надеюсь на помощь актёра. Оставляю знакомой из Литинститута записку, чтобы вечером ждала меня у МХАТа, а сам – к служебному входу. Вахтёр объясняет, что Калягин на репетиции, но скоро освободится. И, действительно, через час-другой я увидел идущего по коридору Калягина. Спешу на перехват:

– Здравствуйте, я – из Донецка, мы с вами познакомились в Доме работников культуры, вы сказали, если что надо, – обращаться...

Лепечу всё это и с ужасом вижу, что он не помнит, не знает, не понимает. Чувствую себя пошлым самозванцем, краснею и собираюсь ретироваться. И вдруг, как озарение (я ведь и сам об этом позабыл):

– Ну, Галина Чумак… ЧУМАК И КОМПАНИЯ!

О чудо! Словно пелена спадает с глаз актёра:

– Чумак и компания! Ну, конечно же!.. Вы, наверное, что-то хотите?

Хочу ли я?! Потупясь, прошу два билетика на спектакль. Актёр заметно озадачивается, потом просит подождать пару минут. Снимает рядом с вахтёром трубку:

– Алло!.. (Далее звучит ничего не говорящее мне имя – В.А.) У меня проблема – скат полетел. Вдрызг! Достань, пожалуйста. А лучше все четыре. Знаю, что трудно, было бы просто, – не просил бы. Да, а как там у тебя с?..

Произносится женское имя и начинается обычный мужской трёп на эту тему, а потом и вовсе – про то, про сё… Время идёт, я стою. Снова делается не по себе, и я предпринимаю попытку незаметно улизнуть. На счастье, актёр это замечает. Он прикрывает трубку ладонью, просит простить его и какое-то время продолжает разговор, в конце которого в проброс роняет:

– Да, у меня тут родственник из Донецка. Сделай ему на двоих... – И, положив трубку, – мне:

– За час до начала – к главному администратору. Скажите – от меня.

В означенный час подхожу к окошку администратора и застаю огромную очередь из почему-то сплошь пожилых людей. Впрочем, странность эта вскоре объяснилась, а толпа прямо на глазах рассосалась. Происходило примерно так.

– Здравствуйте. Я участник войны... – заискивающе звучит с этой стороны окошка.

– Очень приятно. Билетов нет! – громыхает с той стороны.

– Но...

– Никаких «но»! – рявкает окошко. – Следующий!

Стоящая передо мной старушка начинает тихо причитать:

– Всё пропало, всё пропало, всё пропало...

Подходит её очередь.

– Здравствуйте, я ветеран сцены, не попала на первую премьеру, вы обещали билетик на вторую...

– Ничего нет!

– Но вы же обещали...

– Ничего нет!!! Следующий!

В очередной раз преодолев сильное желание смыться, всовываюсь в окошко. От волнения новый «пароль» вылетает из головы. Тупо смотрю на сурового администратора.

– Ну?! – грозно вопрошает он. – Ну?!!

– КАЛЯГИН… – вспоминаю я. – Два места...

При этом имени хозяин окошка обворожительно улыбается, извлекает из ящика стола две контрамарки и произносит:

– Извините, бога ради, только входные. Найдёте там что-нибудь наверху...

Моя знакомая поэтесса в условленное время к театру не пришла, и я, стыдясь своего незаслуженного счастья, отыскал в толпе «отказников» ветеранку сцены.

– Здравствуйте, вам билет на спектакль нужен?

– Нет у меня лишнего билета, никакого нету! – не понимая моего вопроса, горестно восклицает она.

– Вы меня не поняли, у меня есть для вас лишний билет.

– У вас?! Сколько стоит?..

– Нисколько, это контрамарка. Пойдёмте, уже был звонок.

Провожу чуть не плачущую от счастья старую актрису на спектакль.

– Кто вы такой?! – потрясённо вопрошает она, перед тем как исчезнуть в толпе.

– Студент из Донецка, – честно признаюсь я, и отправляюсь на галёрку искать свободное место.

Ну, а спектакль... Калягин в образе Ленина был просто великолепен – намного лучше самого образа! Впрочем, это уже из жанра рецензии, а я пишу правдивые воспоминания, и, значит, пора ставить точку.

 

 

Он имел в виду политиков обеих стран

Летним днём 1978 года позвонил мне на работу из Киева детский поэт Ефим Чеповецкий и попросил взять интервью у шулера.

– У кого, у кого?! – изумился я. – Шутите?..

Но поэт заявил, что ему не до шуток: речь не о карточном катале, а об уважаемом маэстро, руководителе американского регтайм-ансамбля Гюнтере Шуллере, который сегодня вечером (!) даёт концерт в Донецке. Материал срочно понадобился сыну поэта, по совместительству редактору выходящей на английском языке газеты «News from Ukraine». Спешка объяснялась тем, что прямо сейчас выяснилось: в столицу, как ожидалось, оркестр по каким-то, скорее всего, политическим причинам не едет, а интервью с Шуллером то ли запланировано, то ли анонсировано...

На тот момент я тоже работал редактором, правда, всего лишь радио фабрики игрушек, но при этом время от времени сотрудничал с местной прессой. Я понимал, что мною в пожарном порядке затыкают дырку в чужой газетной полосе, но возможность взять интервью у живого американца, да ещё для газеты, ориентированной на англоязычные страны, приятно щекотнула самолюбие… Обещаю попробовать помочь. Легко сказать!

Времени в обрез: для начала нужно было этого Шуллера, как минимум, найти! И во Дворце спорта «Дружба», где должен состояться концерт, и в Областной филармонии справку о местонахождении американского гостя мне дать наотрез отказались. Время поджимало, и я пошёл-поехал по нашим гостиницам. В последней из них, тоже, кстати, носящей название «Дружба», администратор, которой я предъявил журналистскую корочку, ответила, что такой человек у них остановился, но она не имеет права называть его номер. «Но, – утешила, – вы можете обратиться к его переводчику». Я поднялся на нужный этаж, постучал в указанную дверь. Вышел длинновязый молодой человек. Услышав о цели моего визита, замахал руками:

– Какое интервью?! Маэстро отдыхает перед концертом! – И проницательно добавил:

– А ведь вы – не фанат джаза!

– Не фанат, – соглашаюсь. – Но только профану ж и могли такое поручить…

Переводчик хохотнул и сменил гнев на милость:

– Ладно, я попрошу у маэстро разрешение на беседу. Думаю, не откажет. Но не сейчас, а вечером, в антракте. Приходите в гримёрку. У вас – десять минут, не больше. Кофе ему надо ж попить? И ещё. Интервью должно выйти слово в слово! Получим газету – проверим…

Вечером сижу во Дворце спорта, прямо перед сценой, и впервые в жизни слушаю в отличном исполнении регтаймы – милую, нехитрую, предшествующую джазу музыку. Руководит оркестром высокий, ладно скроенный, немолодой, но стремительно-подвижный маэстро.

Едва объявили антракт и пошёл занавес, я срываюсь с места и ныряю между его не сомкнувшихся половинок. Из-за кулисы мне наперерез – крепыш в сером костюме:

– Вы к кому?

– К Шуллеру! – выпаливаю я и рву из кармана удостоверение. – У меня десять минут на интервью!

– А разрешение есть?

– Разумеется!

– Ну, проходите.

Считай, минута потеряна со старта! Ещё минута – на поиски гримёрки... Нахожу. Вхожу. За столом Гюнтер Шуллер, переводчик и, чуть в стороне, в кресле, незнакомец с бесстрастным, как у манекена, лицом. (Всю беседу «манекен» просидит неподвижно, уставясь в окно, и лишь единожды изменит позу.)

У меня восемь минут на всё про всё. В таком цейтноте мне не доводилось работать никогда!

Время пошло. Достаю ручку, открываю блокнот с вопросами. Спрашиваю. Переводчик переводит. Маэстро в духе, он оживлён и в ответ шутит. Переводчик переводит. Я записываю, отшучиваюсь, записываю свою шутку, спрашиваю. Переводчик переводит. Маэстро отвечает. Переводчик переводит. Я лихорадочно записываю… Нервничаю жутко, боюсь не успеть расспросить, о чём хотел. Пот градом течёт по лицу и спине. Тем не менее, добираемся до традиционного вопроса о творческих планах. Спрашиваю и ожидаю услышать что-то привычное, типа: «подготовить то-то и то-то, выступить там-то и там-то»… А получаю чисто американский ответ:

– Мои планы? Стать лучшим дирижёром, лучшим композитором Америки, создать лучший в мире оркестр!

Чем не концовка для беседы? Тем более что переводчик уже дважды недвусмысленно пинает меня под столом ногой… Мне бы угомониться, но я задаю мистеру Шуллеру последний, а главное, как мне кажется, умный вопрос: что он думает по поводу таких вот культурных советско-американских контактов?

– О, – воодушевляется маэстро, – советская публика замечательна! Мы счастливы играть для неё! Я вообще убеждён, что подобные контакты в тысячу раз нужнее нашим народам, чем пустая болтовня политиков!

И по тому, как отвисла моя челюсть, и по тому, как напрягся переводчик, и по тому, как «манекен» качнулся в нашу сторону, мистер Шуллер понимает, что сказанул что-то не то. После секундной паузы он, наивно полагая, что спасает положение, улыбается своей широкой американской улыбкой и уточняет:

– Я имею в виду политиков обеих стран!

Я покидаю гримёрку в твёрдой уверенности, что взятое интервью по приходу домой можно спокойно выбросить в мусорную корзину. Но назавтра, однако, звоню в киевскую редакцию, и, сообщив про условие переводчика – «должно выйти слово в слово», – отсылаю материал. Вопреки моим опасениям, интервью в переводе на английский благополучно выходит. Без единой помарки! Слово в слово…

 

 

Как-то рассказал я эту историю работнику нашей областной газеты. «Слушай, – говорит он, – а ты знаешь, про какое разрешение у тебя спрашивал мальчик в штатском?» – «Ну, конечно! Про то, что я получил от переводчика». – «Да нет, брат! Его интересовало разрешение на интервью с иностранцем, которое нужно брать в обкоме партии и которое тебе, наверняка, не дали бы! Ты же по неведенью так искренне сбрехал, что особист ничего не заподозрил. Знай ты правду, наверняка бы задёргался – и плакало твоё интервью!»

 

P.S.

Освежая в памяти эту историю, лезу в Интернет и обнаруживаю, что в мае 2015 года в возрасте 89 лет в одном из бостонских госпиталей скончался Гюнтер Шуллер (Günter Schuller) – «исполнитель, автор более полутора сотен музыкальных произведений, включая оперы и симфонии, историк и теоретик джаза, лауреат двух премий «Грэмми», основоположник нового стилевого направления «третье течение», сочетающего классическую музыку и технику джаза».

Что ж, как видим, обещание – стать лучшим дирижёром, лучшим композитором Америки, создать самый лучший в мире оркестр – Вы, уважаемый маэстро, сдержали…

 

 

 

 

 

© Владимир Авцен, 2026.

© Татьяна Литвинова (иллюстрации), 2026.

© 45-я параллель, 2026.