Вячеслав
Самошкин

Я помню

Я помню, как сдвинулись сроки и предначертанье сбылось и номенклатурные щёки уже раздувать не пришлось. Я помню, как сдвинулись вехи, как сыпались искры из глаз... Смежила таинственно веки эпоха, взрастившая нас. И сделалось небо с овчинку! И заговорили гроба... И малою, тонкой былинкой качнулась под ветром судьба.

Первый трамвай

Штабелями лежит тишина – просто негде пристроиться звуку! Лишь, посапывая, спит жена, положив на Вселенную руку. Налетит, будто это Мамай, нагоняя на публику шухер, шебутной, не по возрасту шустрый, вечный труженик, первый трамвай. Свою роль принимая всерьёз, он заряженной мчится частицей – только искры из-под колёс! – прежде чем в темноте раствориться. Тут другой совершенно расклад, тут есть риски свои и подвохи... И трамвая громовый раскат предвещает другие эпохи. Сам пронзает он их вроде бус, и ведут его рельсы стальные из России в Советский Союз, а оттуда – обратно в Россию.

Зимние гуды

Дни со снегом – белые пятна! Их ещё предстоит изучать. Главное – чтобы стала понятна века гербовая печать. Эти зимние гулы, гуды! Над планетою дым столбом. Ход истории, как Бермуды, ход истории – напролом. А ещё – по лезвию бритвы, холодна дамасская сталь! Каждый шепчет свои молитвы, и чужие ему не жаль... Дни со снегом – белые пятна, крыши белые... Подо льдом бьётся будущее невнятно, и судьба – за первым углом.

Я познал

Звёздам ничего не остаётся, как тянуться медленно друг к другу и в мирах плутать не как придётся, а по заколдованному кругу. Из вселенского пришла ты схрона, лик твой вижу и всегда ликую. Я познал всемирного закона тяготенья силу неземную!..

Упала шапка

Знакомства нашего картины. Был разговор порой игрив. ...Ты выходила из машины, в салоне шапку уронив. Белесовата, как папаха, скрывала все твои черты – лисица, норка, росомаха?.. И я не знал, какая ты. Но крепок замысел вселенский. Упала шапка неспроста! И мне открылся профиль женский – нечаянная красота. Летит как будто и поныне за тройкой бешеной вослед некрасовская героиня... И ты была её портрет!

Мои топонимы

На Нижней Радищевской встретились мы, чуть позже на Верхней – свиданка. Спасибо, Радищев, за свет той зимы, спасибо, родная Таганка.

1

Ладные в ряд не дома – терема. Только приводит в смущенье в цех превращённая ткацкий – эх-ма! – церковь Богоявленья. Стала шоссейною и пролегла, где ей удобней, дорога. Эта ж осталась, какой и была – каторжный путь, до острога. Светел булыжник, от времени сед – знает истории встряски! Но для него не остыл ещё след в Болдино мчащей коляски.

2

Ухо к земле приложу я – не сон, не наважденье ли это? Там, в глубине позабытых времён, бьётся ли сердце поэта? Там, где сжигает свои корабли осень без всякой печали, бьётся любовью оно к Натали – краше невест не встречали! Ах, поскорей бы устроить дела, к Таше стрелой воротиться! Переписать свою жизнь добела, как манускрипта страницу.

3

Злое задумал старик-карантин, ставивший палки в колёса!.. Что тут поделаешь? Выход один: письма, сомненья, вопросы. Пробовал раз по-мальчишески он сквозь загражденья пробиться. Где там! со всех обложили сторон – зверь не проскочит, ни птица. Словно бы участь его угадав, славы небесной царица крепко держала его за рукав и не пускала в столицу. Был суеверен, а не углядел поданного ему знака: – Эта звезда, совершенства предел, не твоего зодиака!

* * *

А снежинки всё про это – отрешённость, мир, покой, всё про Тютчева, про Фета, Лермонтов им как родной. Проникая в сны глубоко, обнажая суть вещей, всё про Пушкина, про Блока, нищих духом и царей. А снежинки всё про то же – бесконечное в земном, про Твои деянья, Боже, про Тебя – во мне самом. Ах, снежинки-балеринки, из какой вы Мариинки?..

1

То не Лист, не Баха месса, то не Моцарт, не Люлли, то Рахманинова пьеса, откровение любви. Здесь молитва и признанье, жалоба и речь волхва... Этой песне нет названья, тут бессильны все слова. И едва могу понять я, как, надеждою шурша, в музыкальное объятье погружается душа. Фортепьянных струн шаманство! В них легко в какой-то миг дышат время и пространство, и небесный женский лик.

2

Второй концерт для фортепьяно! Протяжно плачет ля-бемоль. Незаживающая рана, не утихающая боль. Потом всё станет по-другому, и к исцеленью найден ключ. Вослед ненастию и грому проглянет солнце из-за туч. Всё та же флейта с фортепьяно, всё так же плачет ля-бемоль... И заживающая рана и утихающая боль.

© Вячеслав Самошкин, 2013–2026.

© 45-я параллель, 2026.