Юрий
Беридзе

Майское

Блеснёт и грохнет, щедрым ливнем
прольётся, крыши обласкав,
и солнце золотою гривной
вдруг снова вспыхнет в облаках,
и травяным горячим духом
повеет тут же от земли,
лопух встряхнётся лопоухо,
и снова загудят шмели.
И этот гуд их басовитый,
и лопоухий тот лопух,
и майский день, дождём умытый,
и гривна солнца, травный дух –
не просто буйство звука, цвета,
ещё чего-нибудь, Бог весть,
не счастья частного приметы,
а счастье именно и есть.

На заре

Расстилая дорожку тумана,
я тебя вывожу на зарю,
говорю: это всё без обмана –
я от сердца всё это дарю.
Только глянь, как спускается вечер,
как вовсю пламенеет закат,
как над речкой закатом засвечен
самый маленький из облачат,
как они подрываются стайкой –
и затейнику-ветру вослед,
и попробуй теперь угадай-ка,
вот куда понесло непосед?
Но пускай… Этим бойким малятам
мы заранее шалость простим.
Посмотри, как на фоне заката
журавлиная стая летит…

На конечной

На конечной, на конечной
спит трамвай, сопит устало,
лбом уткнулся в мокрый город,
сон досматривает свой.
Спит трамвай, его на смене
так по рельсам укатало,
что во сне он просто едет
не спеша и по прямой.
Просто едет, просто едет,
просто полной грудью дышит,
без маршрута, расписанья,
остановок – тоже нет,
пассажиров нет в салоне,
и кондуктор тоже вышел.
А зачем во сне кондуктор?
Нет, не нужен он во сне.
На конечной, на конечной
спит трамвай, а дождь рисует
мокрым пальцем на обшивке
что-то вечное своё,
а когда подступит утро,
ветерок в стекло подует
и прошепчет: просыпайся,
видишь – солнышко встаёт…

Ласка

Выгорают на солнце ресницы,
и вихры выгорают на нём.
Лето дружески смотрит нам в лица
перед тем, как обрызгать дождём,
невесомым, по-летнему ярким,
семицветно горящим вдали,
где волшебная высится арка,
мостик к небу от нашей земли –
и зовёт пробежаться дорожкой
вверх по радуге, как до горы,
чтобы небо прохладной ладошкой
приголубило нас за вихры.

Восторг

Как зыбка марь над гладью океана, как под ногами золотопесчано,
что ветер напевает – не пойму, и как звезда одушевляет тьму?

...Есть чудеса, которых не постичь,
все объяснения – не более чем дичь,
не более чем чушь и ерунда.
Так было, есть, и будет так всегда,
и в век любой, в галактике любой –
застынет кто-то сам на сам с собой
при виде проявлений бытия
и выдохнет, восторга не тая:

Как зыбка марь над гладью океана, как под ногами золотопесчано,
что ветер напевает – не пойму, и как звезда одушевляет тьму?

О гармонии

Я картинку эту
берегу,
тёплым камешком
по памяти катаю:
человек сидит на берегу,
вечер,
понемногу
холодает.

Человек сидит.
И ворожит
что-то речка
в тёмных омутах вечерних,
а над нею порскают стрижи –
речке,
человеку
соразмерны.

Грушевое

Какие груши! Запах – обалдеть,
а дерево в ветвях скрывает птицу,
но вот она уже видна на треть,
а вот она уже и вся струится
и тянется от клюва до хвоста
к увесистым плодам и в небо сине.
А я считаю от ноля до ста
и спотыкаюсь где-то в середине...

Запас на осень

На закате рубином горит бересклет,
что растёт на откосе.
Я всем телом вбираю малиновый свет –
запасаюсь на осень.
Будут снова идти затяжные дожди,
и под небом свинцовым
будет снова тоска по просёлку бродить
в сапожищах кирзовых,
и туман волочить за собою густой,
и топтать в палисаде,
будет в окна стучать, чтоб пустил на постой,
но потом – не спровадить...
И когда вдруг покажется: сил больше нет
отказать – так ведь жалостно просит,
защитит лишь одно – тот малиновый свет,
запасённый на осень.

Трамвайное

Утром ранним, на вылете дня
из согретого ночью гнездовья,
мне трамваи приветно звенят
всем своим шебутным поголовьем,
и искрят, и на стыках гремят,
уходя в колеи поворотов.
Эй, друзья, захватите меня,
я прочту вам стихи из блокнота
про трамвайный сияющий рай,
где кондукторов нет и билетов,
где на каждый счастливый трамвай
по счастливому будет поэту.

Утро

Когда окно растворено
и в нём рассвет едва забрезжил,
ты вдруг вздыхаешь стеснено
о том, что будет неизбежно.
Но слыша порсканье стрижей
и крик сороки длиннохвостой,
ты прогоняешь грусть взашей
и в сад прокидываешь мостик –
и входит новый день в окно,
и ты с улыбкой беспричинной
черкаешь в книжке записной:
а утром воздух пахнет тмином…

А на пороге холода

Здесь неба толстое сукно
над полотном тумана,
видны в открытое окно
картины Левитана.
А на пороге холода –
придут к концу седмицы.
Гудят об этом провода
и подтверждают птицы,
и старый газик бортовой,
нагруженный дровами.
Товар по срокам ходовой
и дефицит местами,
но не у нас – здесь щедрый лес
и всем всего хватает.
И только летних жаль небес,
и птиц, что улетают…

В ладу

А небо вдавливает в ближний луг Луну,
чуток правей – она пойдёт ко дну,
там на реке известный гиблый омут.
А так – ништо: кати́тся по земле,
и росы серебрятся в полумгле,
и кажется, не будет по-другому.
Но будет, будет – как же не бывать?
Ещё чуть-чуть – и Солнышку вставать,
и тоже через этот луг катиться.
И я, с Луной и Солнышком в ладу,
неспешно через этот луг пройду,
чтоб дню и ночи в пояс поклониться.

С-нежное

Как падал снег...
Как будто бы слетали
медлительные белые шмели,
и горы ближе к дому подступали –
и по-собачьи рядом прилегли.
И мир затих...
И в безмятежье белом
был слышен шелест падавших снегов,
а дед курил и дымка голубела
над головой заснеженной его.