Юрий
Годованец

* * *

Когда гроза под фонограмму идёт себе навеселе, я вспоминаю нашу драму на марше, в городе, в селе. Вселенной громкоговоритель был установлен, как перун. И мямлил ноты повелитель, играл колками вместо струн. И клавишам, ломая кости, вишнёвый жребий указал. Я слышу звон звена в компосте, аплодисментов прелый зал, когда сама земля взыграла: о, русская культура, мы – как рама старого рояля, распотрошённая детьми!

* * *

Есть Слово горнее и туры фольклорного фуникулёра. Нет никакой литературы! Не парься, фауна и флора. Когда земля, воздушный шарик, на волю вышла из пращи, не рифму по сусекам шарить идут, куда хотят, дожди. Приходят на медвежий праздник и тоже делают зарубки... Непраздное единство разных – земля в штанах и небо в юбке. Неветхая на месте веха, на вырост тела славы плоть. Есть только эстафета эха – что дунул из груди Господь.

* * *

Свистит коса, звенит, косая, Гремит, незримая, ухватами, Колосья заживо срезая И грозди распыляя в атомы. Но знаю, что в горах гармонии, Что укрывают дни вчерашние, Живут намоленные молнии И служат Истине, бесстрашные. Переставая быть приматовой, Одной любви военнопленная, Из пыла распыленных атомов Родится новая вселенная.

* * *

«Пергаменты горят, а буквы улетают» – Назад во тьму, к себе на облака. И тот, кто жжёт, тот эту тайну знает, Хранит её, единственный пока. Сквозь сито лет проглядывают соты, Мёд, воск, прополис, молочко, перга. И в адском пламени есть умные пустоты Для диссидентов кисти и пера.

* * *

В Помпеях все сгорели заживо и не оставили кормил…. Как долго я тебя приваживал, глазами зеркало кормил. Поил слезой, делился стужею и пресмыкался, словно уж. Шуршало зеркало бездушное переселениями душ. Мутнело, как чело оракула, сдвигая параллелограмм. Вдруг мне – в каракуле каракулей – пришло письмо из амальгам. Тем пеплом по краям измурзано и – видишь – вскрыто тут и там… И в нём всегда играет музыка, что так приваживает спам.

* * *

После дней, по образу голодных, и ночей, блаженных кознью жал, небо проглотило вертолётик. Как же долго он ещё жужжал...

* * *

Пока мы царапаем царства эмаль и сеем сквозь сито сияние в массах, танцует в тиши номинация мальв простые свои менуэты без масок.

* * *

Заехав фарами за роуминг Из города куда-то прочь, В сугробах сумрачных черёмух Благоухала наша ночь. И от заката до рассвета, Покинув Киев и Москву, Река переплывала лето Под небом Слова о полку.

* * *

Планка так высока, что её даже птица не сбросит, даже если с шестом – только кепка рискует упасть. Но её поднимают в поэзии, музыке, прозе. Развевается в небе огромная дерзкая пасть. Хоть бы дождик пошёл… Вот бы зубы её заржавели! Что бы делали те, кто её уже преодолел? Подошли облака: Сумароков, Бодлер, Руставели; подошёл Пастернак, отошедший от суетных дел. Потоптались на месте, на локти свои посмотрели, поглядели на планку, прикинули точный разбег, оттолкнулись от солнца, но, встретив судейские трели, высоты не задев, удалились за гордый Казбек. Поделом – неотважны. Перца пуд – ведь не перистый сланец. Повевает дымком, подмывает писать эпилог. Планка, словно душа, в небеса просыпает багрянец. Прямо к звёздам подвешен, дежурный кипит котелок.

Формула поста

Иногда я испускаю дым, Иногда тоску я испускаю, Что, как был, остался молодым, Закоптился вечностью – лишь с краю… Никаких фантазий и надежд! В свете дня бессильна ночи масса. Кто освоил звательный падеж, Может – и в коптильне – жить без мяса.

* * *

В лесах распаренной нирваны – Аркады стрельчатой ирги. Лечу, но словно оловянный, На этот свет не с той ноги. А лес – совсем не деревянный – Звук декламирует живой, И хвойные лесные ванны Смывают ропот вековой. Душа как в сауне томится, И дух смолистый – как припой, А на серебряных ресницах По лесу бродит дождь грибной. Стреляют шишки по колёсам, Играют дуры в дурака, И достаются важным осам Останки пира пикника. Но берег спаривает пары Не только свадебных стрекоз, И открываются амбары Недекларированных поз. И Бог расстроен на два тома, Семь пятниц и девятый вал. Когда я вылетел из дома, Я словно дома побывал. Но стоит Богу оступиться Среди потерянных подков, Гром вяжет дождь на грозных спицах И собирает грибников. Спасибо, лес, спасибо, поле, Что дали Богу здесь простор И столько воздуха, и воли, И в рощу спрятали топор. Не поминайте, ветры, лиха, Сушите слезы Ци Бай Ши. Не отлипает облепиха. Хоть вирши заново пиши!

* * *

Счастья тайные чернила Наполняют вновь глаза. В прошлом будущее было И творило чудеса. Смирну, золото и ладан В дар волхвы несли Христу, Обращая силой взгляда Злое яблоко в звезду. Осмотрительные маги Поклонились и ушли. На пергаментной бумаге Все наждачны колеи.

* * *

Световая сыплется пшеница, Млечный опоясывая путь. Почему так трудно мне решиться В центр Вселенной руку протянуть? Знаю: мне он весело ответит И желанье хныкать отошьёт. Хорошо, что есть ещё на свете Зёрен счастья неоткрытый счёт!

* * *

Не горе течёт по дорожкам, А, как ты сказала, вода – Туда, где в забвенье сторожком Свет предан земле до суда. Я верен молчальной харизме, Но смею тебе возразить: Любовь — ведь бессмертнее жизни. Тем более следует жить.

* * *

Ты, кажется, ждала меня в берлоге и горячо мечтала о скитальце. Загривок холодит ошейник строгий, мерцает драгоценный пульс на пальце. Я не пойму – собака, или кошка, иль здесь клубятся неземные змеи? Меня ты нежно подожди немножко, пока снимаю все твои камеи. Была нелёгкой дальняя прогулка, я долго брёл по кромке океана. Чьё сердце тут колотится так гулко, что тишина становится, как рана? И снова я прикладываю к уху стальной курок дыхательного нерва. И мне даёт – ту и другую руку – поцеловать Милосская Венера.

* * *

Что соприкасается с дождём, Для природы не проходит даром. Помнишь – если к пристани пойдём – Плещет шашлыком и перегаром? Туча ходит, хмурая, ничком И таскает молнии в авоське. Поднялись мы с пристани на холм. Всё дождём написано на воске. Можно расходиться и бежать Или пить раствор шипящей соды. Мы уже – как брюки и пиджак: Тесный воск, расчерченный на соты. И кому я это говорю? Разве сам не стал твоим кошмаром? Помнишь, наша пристань на юру Плещет шашлыком и перегаром? Туча ходит, хмурая, ничком И таскает молнии в авоське. Поднялись мы с пристани на холм. Всё дождём написано на воске.

Воспитание

Когда, возвращаясь с обочин, Душа озаряла жильё, Как шла тебе чистая почта – Любви лицевое шитьё. Я был и сестрою, и братом; И мачо, и друг, и жиган. Ложились и думали рядом, И образ бельё обжигал. Зачем я поймал полнолунье На старом своём Маяке? Юродивый и полоумный, Сварился в твоём молоке И вышел и сильным, и новым, И, дал мне Господь, молодым! И стал разведённым и вдовым, Женатым и холостым. Ты – нет, чтоб сидеть одесную Тихоней тишайших тихонь – Открыла заслонку печную И бросила песни в огонь.

Наделённые неделимым

Вдаль суть существования влачу, всё – знаменья любви – ручная кладь! Хороших рифм ещё осталось чуть. Есть два пути – просить иль подавать! Есть два пути: иль в небо заземлить, иль как река меж нивами петлять. Звенит стиха натянутая нить – нисходит слово правды, словно тать! Об этом вслух пока не говорим... Есть два пути! Сказать об этом как? Выходит, мы и ходим – по двоим, но реку на себе тяну, бурлак.