Юрий
Косинцев

Деревенская царица

В этой маленькой столице три избы да огород. Там бессменною царицей бабка Ксения живёт. Над избушкой ночь хлопочет. Ветер вьёт веретено. То ли ангелы лопочут, то ли смерть стучит в окно. Тлеет тихий свет лампадки, двери снегом замело. За могильные оградки перебралось всё село. Ставня в бывшем сельсовете, то застонет, то замрёт... Здесь одна на всей планете бабка Ксения живёт.

Собираю до крошки

Море синего неба. Пёс бездомный у ног. Корка серого хлеба, а поверх сахарок. Из газеты пилотка, и Гагарин на ней. Над соседней высоткой белый снег голубей. Разноцветной палитрой бельевой реет стяг. В репродукторе хриплом забивает «Спартак». Отмеряет дорожки жизнь от сих и до сих... Собираю до крошки память дней золотых.

Планета по имени цирк

________________

* Шаривари (фр. Charivari) – вид циркового парада,
когда все актёры на арене одновременно выполняют
фрагмент своего номера

Метались тени

Мы заводили грустных лошадей во тьму теплушек, не стесняясь слёз. Так осень провожает лебедей за полумёртвый поседевший плёс. Метались тени. Умирал фонарь в петле проводки. Стыли поезда. Лишь распахнув заоблачный алтарь, сияла вечных странников звезда. И было тихо... тихо, как в раю. Дремала ночь в ладонях тополей. Мы провожали молодость свою, и пахли снегом гривы лошадей...

* * *

Качается фонарь над шапито, угрюмые кругом ложатся тени, и звёздный дождь в ночное решето пролил слезу на спящие ступени. Какая ночь! Какая тишина! Не прозвенит уздечками конюшня. Глядит с небес улыбкой простодушной, как грустный клоун, рыжая луна. Какая жизнь тут канула в песок! Каким немым восторгом память дышит! Гвоздём пробитый в высохший висок, склонился столб с разорванной афишей. Лихой ордою сорная трава, ползёт в манеж стомильными шагами, где ящики – надгробными камнями – ещё хранят на теле имена. Скрипит фонарь, бросая тусклый свет на древний круг, не ведавший покоя... Укроет сад цветением левкоя уснувший цирк на сто ближайших лет.

Моим клоунским ботинкам

Я их долго спасал, подбивал, подшивал, как хирургу, сапожнику их отдавал... Но всё тише и тише скрипели они, жизнь отдавшие цирку, ботинки мои. Выпью горькую чарку за их упокой, потихоньку спою старый марш цирковой. Вновь завьётся дороги суровая нить... Тяжело цирковым цирковых хоронить.

* * *

С душой влюблённого шута я не шагал за кем-то в ногу, моя мораль была проста – не проклинать свою дорогу. Я выбрал блеск и нищету с цыганской радостью бродяги, я, как реликвию, несу кривые пальцы работяги. Я знаю боль лихих потерь и жало колющей ухмылки, я пил удачи терпкий хмель, и падал замертво в опилки. Давно покинув отчий кров, иные выбрал я отроги, чтоб стать бродягой и шутом, у всех церквей обил пороги...

У жены машиниста

У жены машиниста пряди пышных волос. У жены машиниста в сердце зарево грёз. У жены машиниста едет муж в Атбасар. У жены машиниста ночевал кочегар. Бесшабашный, удалый, с жёлтой фиксой во рту. Семафор, рельсы, шпалы – и ушёл в темноту... Под осенние свисты не кричи, паровоз. У жены машиниста – жизнь летит под откос.

Красивая! Даже слишком!

Чужая душа – потёмки. Душа моей милой – свет! Такой белоснежно-звонкой души в целом мире нет! Красивая! Даже слишком! Вокруг равнодушных нет. Подолгу глядят мальчишки влюблённо тебе вослед. Черёмуха, как балерина, кудрявых берёз хоровод. – Ирина, Ирина, Ирина! – кричит на реке пароход. На окнах цветенье бегоний. На небе узор облаков. Как трели великих симфоний, звучанье твоих каблучков. И всё горячее объятья, и я всё сильнее люблю слегка обрамлённую в платье красивую душу твою.

Я теперь, родная, точно знаю...

Я теперь, родная, точно знаю: «Жизнь прожить – не поле перейти». Нам вонзала доля вороная в сердце когти острые в пути. Чей-то грубый наговор развенчан. И молва развеяна, как дым. Ты одна из всех минувших женщин стала светлым ангелом моим. В судный час, в каком году не знаю, повинясь во всех грехах своих, о любимой Богу прочитаю свой последний – самый лучший стих.

Васильковая заря

Знать послали образа мощь иконописную, когда в карие глаза мне лазурью брызнули. Васильковая заря, бирюза нетленная! Стала серая земля синею вселенною. Унесённый полыньёй чувства полудикого, имя звонкое твоё я на сердце выколол.

Сергею Есенину

Слышишь, звон колокольный над Русью, в переливах чарующих нот? Это светлой малиновой грустью над землёю Есенин поёт! Полевая гармошка играет, рвёт мехов васильковый атлас. Видишь, с неба на долы спадает синева от Есенинских глаз. Мчится праздник по утренней рани, душу русскую манит в полёт. Раздавая дары из Рязани, по России Есенин идёт. Открывайтесь, забвенные дверцы. Да под песню братайся, народ! В каждом русском мятущемся сердце с колыбели Есенин живёт.

Полынь

Безбрежное дикое поле – подарки бесценные вынь! Позволь мне нарвать в суходоле в букет молодую полынь. Оскоминным вяжущим духом, как будто вино из ковша, назло всем земным завирухам, досыта напьётся душа под эти весенние грозы, под нежную майскую стынь... Не скажут вам сладкие розы того, что расскажет полынь.

Под фикусом за шторами

Под фикусом за шторами на столике бутылочка. Сидит за разговорами с залётным гостем Милочка. Кровать за стенкой тонкою, скрипит с соседкой-стервою. Часы на стенке звонкие пробили четверть первого. А гость дымит у форточки. Жмёт бобрик на затылочке. Не смотрит в вырез кофточки, а тянется к бутылочке. Спит дочка-семиклассница в другом углу жилплощади. Во сне ей улыбается сам принц на белой лошади...

В пьяном мареве сада

Расплетёт, размочалит ливень косы берёз. Привкус терпкой печали ветер с поля принёс. Оголённую душу ветер рвёт, как струну. С веток спелые груши покатились в траву. В грозном мареве сада тени падают с ног... Не пугайся, не надо. Я с тобой. С нами Бог!

* * *

У нас в роду артистов не бывало, у нас всё больше в поле за сохой... Мне бабушка, прощаясь, наказала: – Не попадёшь, езжай скорей домой! Но я попал... да вот не в эти двери – без всяких прав и места для спанья. Конюшня-мать стелила мне постели, и чёрствый хлеб делил с конями я. Что вспомнить мне? Парнишку на перроне и фонаря расколотый пузырь, как в грузовом нетопленном вагоне мы в январе коней везли в Сибирь. И как понятна стала для мальчишки вся суть в простом и кратком слове – риск, и как всю жизнь, сквозь ссадины и шишки, он продирался к званию – артист! И вот теперь стоит он на манеже, но память дней не канула в быльё. Как старый шрам болит всю жизнь и режет, так не уходит прошлое его, и жар любви, и холод неуёмный, и бег коней, и смерти чёрной брешь, и лязг дорог, и скудный быт бездомный, и центр Земли – опилочный манеж.