Юрий
Уваров

* * *

Я от левой груди Запустил своё сердце на север. Оглянулся и вскрикнул, Навек оборвав тетиву. Скифский лук, или лира, Или месяц над полем осенним... Только в сторону родины ветер сгибает траву. Шевелись, шевелись, Выгибайся, беги за составом, Как с квадрата холста, Эту тень вырывай из окна. Чтоб, скатившись по насыпи, Даже следа не оставив, В полосе отчужденья Навеки пропала она. Что мне в этих краях, Если сердце давно над Россией? И вот-вот упадёт, может, в милые руки, как знать. Сколько болей людских Над землёю сердца возносили. Сколько пролито слёз не сумевшими их удержать. Видишь, тёмные тени бредут, наклоняясь над полем Куликовым иль Курским... Да сколько их, Боже! Постой, Тёмный ветер, не трогай Свечи восковой меж ладоней, Не касайся дыханьем последней свечи золотой.

* * *

Вишнёвый сад почти на нет помёрз, Потом мороз вспорол кору осинам, Охотничьими снами обессилен, От старости ушёл из дома пёс. Хозяин спал, забыв замкнуть ворота, Луна сияла нимбом ледяным. Во славу Красной книги по болотам За волчьей стаей вился снежный дым. А пёс, пружиня старческое тело, Балдея от морозной пустоты, Спешил навстречу своему пределу, Линялый мех цепляя на кусты. К серебряной поляне, где в тоске Отверженный вожак, на звёзды воя… Судьба! Я выбрал своего героя. Я не о нём. Оставь его в броске. На гребне с визгом грызлись переярки, В овраге продолжался волчий род… В последней, мировой, всеобщей свалке Кто уцелеет? Кто переживёт?!

Браконьерская ночь

Снова Шо́мохты. Избы, покрытые дранью. На три области утром орут петухи. Время гона с лосиных боков обдирает Клочья шерсти, как серые листья с ольхи. Время гона. Тревожно осунулись лица. Вот и егерь бессонно сереет лицом. И мелькают огни сигарет над крыльцом, Как багряные брови реликтовой птицы. Браконьерская ночь воронёным калибром Тайно ладит прицел на рогульке куста. Поднимая вверх брюхом последнюю рыбу, Динамитную шашку швыряет с моста. Время гона. И снова жестокость людская Держит песню на мушке и взводит курки, Век от века За пазухой камень таская, Равнодушьем смиряет трусливость руки. Если б нам подоспеть! Если б вышла осечка! Но подкошен сохатый, И в центре зрачка Отражаются Шо́мохты, Чёрная речка, грозовая вершина и склон Машука.

Чиркей-ГЭС. Буйволы

Равномерно колеблется почва, Встречный век упирается в грудь. Как смогли из немыслимой ночи В эту зимнюю ночь дотянуть? Где арба? Где погонщик – не знают. Память канула в пыль и снега. Но по-прежнему парой шагают, Запрокинув на спины рога. До легенд материк протоптали, Черепаху опоры лишив, Трёх китов по волнам разметали И по дну океанов прошли. Ил глубин на боках засыхает. До сих пор то ль плывут, то ль бредут. Будто к мордам вода подступает – Морды ветру на спину кладут. Или запах небесного стойла, Выи вытянув, ловят ноздрёй… Тени каменных листьев мусолят, Что впечатал в гранит мезозой. Где осыпалось дерево взрыва В перемычку дождём плитняка, Добрели и стоят над обрывом, Тяжело раздувая бока. Над Чиркейским ущельем, где рубит Свет прожекторов дебри ночей, Погружают тяжёлые губы В золотую солому лучей. Среди грохота, скрежета, гуда Как дремучее чудо стоят. Беззащитные, из Ниоткуда… Как вода подо льдом, Как закат…

* * *

В Болдине осень! Светлейшая осень! И снова Жёлтые блики скользят по решёткам оград. Лиственница, как повозка с парчовой соломой, Иглами света у входа засыпала сад. Скрипнет калитка Иль с неба на мостик горбатый С шумом обрушится стая последних скворцов. Выйду на звук, Но кленовой метлою заката Вымел октябрь до янтарного цвета крыльцо. Пусто. Лишь память, как мама, холодные пальцы На воспалённые веки тихонько кладёт. Видимо, не разучился ещё удивляться Ивовой речке, оправленной в тоненький лёд, Лесу пустому, до ветки знакомому с детства, Гулкой опушке в неярком огне бузины… Дай мне хотя бы теперь до конца наглядеться, Дай постоять на тесовом пороге зимы. Этого ль возраста нетерпеливо мы ждали? К этим ли срокам стремились, Которые тут, За поворотом, На стылую землю спадая, Ржавой листвою пустую дорогу скребут? Много ли надо тебе, Чтоб задеть за живое? По-над болотом синеет ружейный дымок. Тяги утиной дыхание пороховое Сизые перья и гильзы роняет у ног. Все разошлись… Но сухой травяной погремушкой Брякнул шиповник, И мнится – в кустах вдоль реки Кто-то крадётся И держит на пристальной мушке Целое небо. И взводит тугие курки.

* * *

Пусть в небе лист, а на воде перо, Как будто только-только грянул выстрел. И что смогло, оставило крыло, И что смогли, оставили нам листья. Два знака из породы ветровой, Два символа почти вселенской грусти. Теперь, хоть навсегда глаза закрой, Виденья эти память не отпустят. И как бы кто местами ни менял Одно с другим, Всё выпадет на осень. Подбрось перо – и лист на воду пал, Подбрось листок – перо волнами сносит. Но ты меж ними, как дрожащий звук, Из ничего возникнув, будешь длиться И первый снегопад кормить из рук, Как белую или седую птицу. И, сострадая, Будто в первый раз, Встречать и провожать в страну иную Всех оттепелей траурную грязь И среднерусских вьюг тоску цепную. Луна ль взойдёт, Погаснет ли окно, Иль волчья тень перемахнёт дорогу, Или мороз над прорубью сомкнёт Ладони льда, – Мы живы, слава Богу. Всё к лучшему, Всё в будущем ещё... Свет от жнивья над стынущей равниной... Земную жизнь пройдя до половины, Не смахивай слезы с запавших щёк, Страдай, страдай! Душа должна болеть. Всё к сердцу принимай, пока грустится, Пока листку позволено лететь И пёрышку над глубиной кружиться.

* * *

Грибным дождем застеклена Витрина солнечной поляны. Как сквозь бутыль из-под вина Или как в зеркале с изъяном, Смещенье в сторону волны Представит мир в ином обличье. Так нежно чуть искривлены Тропинка, Ствол И горло птичье, Что даже тонкий бересклет Средь прочих линий и растений, Как музыкальный инструмент, Владеет тайной потрясений.

* * *

Крылом волну задел Утиный перелёт. Опять поёт гудок Протяжно о разлуке. Речной вокзал, Ноябрь, Отходит пароход. И мы в последний раз Соединяем руки. Ну что ж, любовь моя, Прости и ты меня. Верша прощальный круг, Тридцатый год уходит. На волжских пристанях Подняли якоря, И к нашей подошёл Буксирный пароходик. Тяжёлая вода Трамбует берега, На дальние пески Под утро ляжет иней. За Волгой облака, Как снежная шуга, Стирает синеву Горизонтальных линий. Уже не различить, Что будет впереди, За кормовым огнём Шипит и гаснет пена… Как руки от лица, От сердца отведи Всё то, что на душе Копилось постепенно. Ещё звучит гудок Сквозь сумерки – Внемли… Замкнуло время круг Над холодом затона. Как непосилен груз Отвергнутой любви. Смени его на грусть Любви неразделённой.

* * *

Что с памятью моей! Опять она к тебе, Как эти поезда, Спешит на Украину. Над холодом полей, Послушная судьбе, Дрожит моя звезда – Твоя наполовину. Что с памятью моей! Что с памятью моей!.. Там лунный свет хранит Пирамидальный тополь И белая тропа Сквозь заросли теней Бессонницу ведёт, Пересекая тропы. Что с памятью моей! Что с памятью моей! Что с памятью моей! Как содрогнулся разум! Зачем ночной порой Всё чаще и больней Я помню о тебе, Не вспомнившей ни разу Наш августовский сад. Теперь метёт пурга Цветочных лепестков На плети винограда. Грохочут соловьи… Но как мне дорога Забытая тобой Осенняя цикада. Пульсирующий звук, Прерывистый мотив В ладонях тишины Иль на запястье ночи. Зачем ты эту боль, Как память захватив, Всё держишь у виска И отпускать не хочешь.

Прохожий

Вот почти исчезает, Скоро, скоро исчезнет совсем, Точно чёрная точка, Прохожий на белой горе. Ручейками позёмок Змеится февраль по шоссе, И глухие сугробы Ложатся у стен во дворе. Что-то к ночи надует, Как тяжко идут облака, На Валдае – бурану, Не надо к гадалке ходить. Слишком быстро темнеет, В промоины бьётся река, И труднее напиться, Чем горькую чашу испить. Ишь как тянет от двери, Как ластится кошка к огню. Ведьма-вьюга, как ступу, Седлает печную трубу. Может, леший ненастья Калитку копытом лягнул, Может, путник, вернувшись, Засовом стучит о скобу… Что ему в этом поле, Какая беда погнала На ночь глядя? Нездешний? Юродивый Или святой? Только русскую душу Способна тревожить молва О когда-то прошедшем Прохожем в дырявом пальто.

На смерть поэта Толи Кобенкова

Родина – это место без движений последнего неба, В перспективе обратной, сходящейся лишь на тебе, Клином воздуха, вбитой в поля, не рожавшие хлеба, Отданные в аренду под пыль вороватой судьбе. Пыль слоистую… Дым от пожаров, безводные русла Ручейков и речушек, В литавры прессующий зной. Медный привкус волнистого вздоха иль клейкого сусла И занозного зуда цикады в листве обрезной. Родина – это только навеки. Что выпало, то и досталось. Плен сердечный, пожизненный взбрык, именная тропа Вдоль немыслимой нежности к злости, сходящей на жалость, Как с пригорка на горку к обрыву, к земле – на попа. Всей спиной деревянной упасть и навек прислониться К этим тощим суглинкам, к сосновым пескам в роднике, Где серебряный голубь с лицом перевёрнутой птицы Свеерит с колокольни, чтобы отразиться в реке. Как живётся тебе в голубятне твоей благовестной, На дубовом насесте, оглохший от звона летун? Родина – это звонница или паперть, Или странноприимное место, Где на старославянском кириллицей сети плетут. То Кирилл, то Мефодий, то одогремящий Державин… К Аввакумову – «бляди» в допивку – приблуда Барков… Разум звука есть власть, тяжелее, чем скипетр с державой, Тяжелее, чем бряк Достоевских острожных оков. Пушкину, разве только, как Моцарту с лёгкостью смертной, Удавалось смещать этот морок, затёртый до дыр. Что на росчерк – спадали железы любого запрета, Под пером возникал небывалый сверкающий мир. Было видно Далёко… Почти от Шумер до Престола… Ртутный пульс невской дельтой ветвил синеву на виске. Ритм прошёл сквозь Урал от башкир до туркменских просторов И вершину Тянь-Шаня сдавила рука в кулаке. Сверком метеоритным, раскованной рифмой летучей, Обжигая пространство по имени Бренная жизнь, Всё сводилось к итогу, к суглинку, к речушке под кручей, Где серебряный голубь покинет церковный карниз. Родина – это отдых конечный в пути одиноком. Может там, где пристыл к горизонту заката порез… В треугольник души, с еле зрячим всевидящим оком Больше нечего вставить, кроме этих багровых небес.

Зеркало

Если мир твой вагон да вокзал, то пора «Автостопом» Из Москвы к Петербургу, к чухонско-карельским Европам. Где, как штык винтаря, гранный шпиль Петропавловский стынет, По болотным краям к Соловецким камням и святыням. Где расстрельную справу так часто вершили в овраги, Что полями к полям прирастали в границах Гулаги. Насыпные поля от Москвы и до самых окраин, С южных гор и до северных зыбей, а пелось – морей, Чтобы знал гражданин, кто страны этой ровной хозяин… Насыпные поля, полигоны, полынь да пырей. Родина зарастает. И уже на просторах чудесной Скоро некому будет, ни в битвах, ни в мирном труде Закаляться и петь под ударно-дебильные песни, Но в объятьях у власти или на короткой узде. Из Москвы к Петербургу… За МКАДом темно и тревожно… Тормози на удачу КАМАЗ – цеппелин бездорожья И, как в омут, – в безвременье, в мир обескровленных россов, Под ревущую прыть табуна на метровых колёсах. Эй! Провинция! Фря плечевая, сестрёнка, путана! Дальнобойные фуры, как пули в стволах автобана. Мнут пространства, просторы, под сердце навылет бодают, Светом фар на подъёмах рвут подбрюшья беременным тучам… Наливай стременную ещё одному раздолбаю, Запевай про дороги, да пыль, да туман… ну и ворон – до кучи. Про страну, где клубится чужая земля и дымится… На панелях планеты давно государственный – русский. Эй! Провинция – Дуся! Не вижу причин не напиться, Так чтоб грудь обрывала все пуговки с маминой блузки. Сердобольный водила, Харон, перевозчик в иное, Не спеши, красноглазый, вострить волосатое ухо. Две бессмертных души вывози из беды и запоя Ради Сына, Отца, и Святаго, прости меня, духа. Вывози! Эй, залётныя! Жги, погоняй лошадиные силы. Видишь – Чичиков «Майбах» выводит из теплого стойла. Где ты, птица! Эх, тройка! С кем мчишься, кто правит – Россия, Диким взглядом кося, цепенея от имени – Воля. Стаи лагерных псов, одичавши, умчались в конвойную Лету. Брёвна лагерных вышек давно растащили народы на бани. По деревням вдоль трассы столько саун дымится, что где-то Думу о профсоюзе всерьёз оседлали бухие славяне. Дочки парят. Родитель с плакатом у съезжей стоит, На известных язы́ках прельщая услугой клиента. – Сколько стоит плезир?  – Сколько сердцу не жалко: А сердце болит. Автобан – на венке у отечества скорбная лента. Никнет с севера к югу. И как ты её не читай, По валдайским ли весям, посёлкам или городищам, Также чудище обло, озорно, огромно, стозевно и также лаяй. За века – суть по-прежнему всё, мой печальный Радищев. Никаких перемен. Будь то из Петербурга в Москву. Иль, как я из Москвы, к потерявшему власть Петербургу. Прикажи – пусть отмерят овса и сенца твоему скакуну. Подожду – пусть по горло заправят все баки железному другу. Посидим, помолчим. Ты давно уже всё описал. Я ещё, может быть, напишу. Да что толку стучаться В стену мира глухого и тщетно срывать голоса: – Не бывает чудес, – утверждали Фома и Горацио. Сколько войн пережили. Немеряно – смутных времён. Но сегодня, заехали в мутное время, похоже. Смена власти, тасовка законов, тусовка знамён… Вроде ветер свободы, но запах у ветра острожный Веет, воет, гудит и хрипит в столбовых проводах. Верстовые столбы ослепляя то пылью, то грязью, то снегом. Зги не видно. Но дней часовых, мутных дней череда Все ещё называется жизнью и времени бегом. В насекомом ночлеге рождённый, неправедный век Только встал с четверенек, но взгляд уже целит и рыщет. И нетрудно пропасть – от рождения слаб человек. Слаб и страшен, к несчастью, мой грустный сиделец Радищев. Колеёй параллельного мира ехай, милай, следи Шубной моли вертлявые лёты, покусывай кончик косицы. Петербург обогнули в тумане. Соловки всё ещё впереди. Ничего не меняется, как не меняйте столицы. Только дизеля рёв. Только крупная дрожь рычагов. Сон блудницы заплечной. Запах топлива и перегара. Дым от саун… И к новому списку народных врагов Надзирающей дланью заносится – Ю.В. Уваров.