Александр Мызников

Александр Мызников

Александр МызниковМызников Александр Викторович родился и вырос в Калуге. Окончил исторический факультет университета и Литературный институт имени Горького. Печатался в толстых журналах Москвы («Арион», «Дружба народов» и др), в антологиях современной поэзии. Единственным своим учителем называл преподавателя Литинститута Игоря Болычева. В 2009 году, в связи с тяжёлым заболеванием, поэт прекратил творческую деятельность.

 

* * *

 

Он похож на большую перелётную птицу, оставшуюся (или оставленную – Бог ведает, почему) зимовать. Высокий и слегка сутуловатый, по-аристократически нескладный и медлительный. Резко выделяющийся своей отрешённой размеренностью из напрасно снующей вокруг людской толпы.

Всегда сосредоточенно задумчивый: в храме ли с молитвой, на карусельках ли с дочками, в переулках ли нашей Солдатской слободы. В старомодном длинном драповом пальто Александр стоит передо мной на улице, рассказывая про свою жизнь. «Смотри, – растроганно шепчет, выворачивая подкладку, – в каком году пошито, от отца ещё осталось».
Поэтам в России всегда было несладко. Романтикам – в особенности. Даже – обладателям поэтических и журналистских «Золотых перьев». А в Сашином случае – ещё и аспирантам Литературного института имени Горького. Одно из последних мест работы одного из лучших калужских литераторов – городское кладбище. Должность для настоящих поэтов обычная – дворник.


«Далековато от дома было, – сетует Саша, – поэтому в Георгиевский храм – тоже дворником – перешёл. Здесь поближе. Но, жалко, место вскоре потерял…» Почему «потерял» – молчит. Понятно: «производственные проблемы». Где их, этих житейских проблем нет? Даже – у романтиков…

 

Дни ползут, как змеи в цирке,

и втыкаются ножи.

Раз стихи не помогают,

то кому они нужны?


Раз стихи не помогают

мудрецам и дуракам

измениться, непонятно,

для чего тогда стихам


открывается такое,

что иначе не понять,

и всё лишнее на свете

исчезает, словно «ять»,


и всё лишнее на свете

отступает навсегда,

и хотя бы на минуту

отдаляется беда.

 

Первую и, похоже, единственную книжку стихов Александр Мызников издал шестнадцать лет назад. Потом были публикации в местных газетах, в журнале «Дружба народов», сценарии на Первом канале. Многое, очевидно накопилось в столе. «Представляешь, я за два года не написал ни одного стихотворения!» – обозначил степень трагичности нынешнего этапа своего творчества Саша. По глазам, по надтреснувшему голосу я понял, цену обуявшего талант молчания.

 

Если есть на земле неизбывное чувство печали,

если есть на земле неизбежное чувство тоски,

всё равно Я решаю о том, что же было вначале,

и о том, чего не было, стиснув до боли виски.


Если нет на земле ничего, что достойно расплаты,

этой горькой расплаты, единственно ценной – собой,

всё равно Я решаю. И я принимаю утраты.

И земля мне кивает огромной своей головой.

 

Первую книгу стихов под названием «Личное дело» Александр Мызников впоследствии выбросит на свалку. Как бы в полном соответствии с названием: мол, дело это моё сугубо лично – выбрасывать или нет. Все экземпляры, что не успел раздарить друзьям. У меня остался один из них с подписью автора. «Зачем ты это сделал?» – горько упрекнул я Сашу. «Не знаю», – тяжело вздохнув и сосредоточенно задумавшись, с трудом выдавил из себя он. И после долгой паузы: «Наверно потому, что всё это было по-детски слишком наивно и романтично…»

 

Стань на колени, ну-ка

дотронься до белых звёзд,

и, если к тебе на руку

спланирует певчий дрозд,

приладит к ладони прутик,

сворачивая в кольцо,

замри, как усталый путник,

улыбкой накрой лицо

и жди – он опять вернётся

и сядет к тебе в ладонь…

Взойдёт озорное солнце,

но ты то гнездо не тронь.

Держи его словно ноту,

ведь мир его очень мал,

как если бы сердце чьё-то

ты в этой руке держал… 

 

Наверное, этим и отличается поэтический талант от всех прочих: умением удержать в ладонях чужие сердца. И – согревать их каждое мгновение. Какой ценой – это уже другая тема. Саша мог бы о ней рассказать, если бы захотел.
Я помню, мы с ним сошлись на Борисе Слуцком. Потом – на Юрии Левитанском. Позже – на Юрии Казакове. Собственно, он для меня его и открыл. Как, например, открыл фантастически талантливого и рано ушедшего Бориса Рыжего. И вот глазами литературного обозревателя из Калуги Александра Мызникова я стал всматриваться в большую часть современной отечественной прозы. Да и поэзии – тоже. А внутри неё отвёл полку и для Сашиных стихов.

 

В ноябре все дали заоконные

как-то по-осеннему близки,

снятся мне пакгаузы перронные,

телефонные мне чудятся звонки.


Раздаю я мелкие монеты,

ветром наполняю свой карман,

по ночам мне снятся километры,

лентой вьётся мой меридиан.


Резкое отчётливое эхо,

канувший в забвение вокзал.

Я бы на него тогда приехал,

но никто в дорогу не позвал.

 

Сашу, задумчивого и спокойного, я часто вижу в ближнем храме, что некогда ожил в нашей героически наречённой ещё до революции Солдатской слободе. С женой и детьми. И понимаю, что период созидания у поэта продолжается. Только более углублённый, что ли, сосредоточенный и лаконичный.

 

Поэты, коротко пишите,

всё на страничке умещайте,

в четверостишии живите,

написанное сокращайте.


Ленив и тороплив читатель,

он хочет истину простую,

и здесь, запал свой не истратив,

я зря, наверное, рискую.


Он хочет точных утешений

и неожиданной тревоги,

таких коротких выражений,

какими утешают боги.

 

Окончательно прошло время романтиков, или оно ещё вернётся – Бог ведает. Но романтики, попавшие в безвоздушное пространство безвременья – это всегда непросто. Не столько им, терзающимся пустотой, сколько нам, акклиматизировавшимся в порожнем. И переставшим поднимать глаза в небо, вдогонку свободолюбивым перелётным стаям.

 

… а мы пойдём туда, где море,

и к штормовому рубежу

я, переполненный любовью,

с тобою вместе ухожу


из старой череды предательств,

из новой череды потерь,

я, этой грамоты податель,

за нелетающих людей.

 

Алексей Мельников,

Калуга

Подборки стихотворений