Александра
Инина

Бегом

Бегом, бегом,

а вдруг ещё успею.

Пролёт, ещё пролёт

и вспомнить бы, зачем

искать вернейшее

из всех значений,

где окна за геранью пенной –

квадраты нерешённых теорем,

а сердце не умеет биться ровно...

Луна выходит томно из-за клёнов

в зелёно-золотом напеве

от цикад

и свитой звёзд, примерно в мириад,

усыпан глобус ночи

чёрный-чёрный.

Туда, наверх, так просто опоздать...

вздыхаешь обречённо-облегчённо

и подставляешь лоб

под звездопад.

Вербные лестницы

Тише, ручей, прошу тебя, помолчи –

там в вышине,

недалече от райских кущей,

белых детей поворачивают грачи,

сквозь скорлупу

биенье сердечек слушая.

Лестницы в небо –

хрупкие ветки верб,

ярусы мягких ступеней, обитых пухом,

тихо ведут поднимающихся наверх

мимо грачиных гнёзд

круг за кругом.

Скоро, пелёнки сбросив, устроят гвалт

правопреемники ветчатой птичьей пагоды,

с лестниц осыплется пух –

и по ним

зазвенят

в солнечной вышине башмачки ангелов.

Весна

Кто пришил к рукавам твоим бубенцы, нарёк тебя весной,

                        а потом забыл и был где-то почти год.

Лёд на реке сошёл, и снегом не пах январь,

                        и каждый оттенок дня от пепла небес до жухлых трав

                                                говорил о том, что линяет мир.

И старая шкура вот-вот сойдёт, а что под ней, а под ней ты –

уже не плачешь, не лжёшь себе и почти не ждёшь,

но всё же весна...

Бубенцы на рукавах

звенят.

В небе серым вяжется полотно

В небе серым вяжется полотно, Нити тянутся, душу вытягивают, заплетают её с накидом через петлю. Я давно Офелия, мягкое обнимает меня дно, Я гляжу наверх, спицы в нём мелькают, снуют. Я давно растаяла, прыгая через костёр, От меня осталась одна вода, чересчур говорливая, может быть... Зацепляют спицы круги на мне и в простор Заплетают всё, о чём не могла я не говорить. Или это я молча гляжу в окно, А болтает дождь, я лишь нити его тяну между строк Механически: жива – не жива – всё равно. Наклонится кто-то надо мной, скорее всего, Бог, Повернёт ключ, скажет: теперь говори, Суок.

Зима

В стекловидной эмали зимнего дня

ты дышишь радугой

и сердце твоё не гаснет.

Всюду, куда уходят твои корни,

всюду, куда уносит мои ветви,

время течёт сквозь хрусталики,

застывает на кончиках пальцев

за миллионы лет до касания

рисую весну.

Иероглиф

Я хочу научиться писать по-японски

Сверху вниз

О том как падает солнце

Лепестком дикой сливы

Вывожу

Чёрной тушью белых танцующих птиц

Ты вынимаешь цветок

Из моей причёски

Распускаешь пояс

Я рисую первый свой иероглиф

игрушечное

тёплый запах липовой доски

кудри позолоченные стружки

ты с меня покров ненужный скинь,

мастер, вырезающий игрушки

томное медовое житьё

летних полдней медленное солнце

на пол упадёт, в кольцо совьётся

будто бы и было не моё

память тронет первую кору,

подземелье семечкова детства,

ты скажи мне мастер, я умру?

если твой резец дойдёт до сердца

касательное

я знаю, знаю,

что станут явью

твои объятья и пледом ночи

укрытый город

на грани мая

огней цепочки уходят в темень

ты ставишь точки

пересечений

я

на плече твоём

затихаю

Кручёное

И знает только темень обречённая

о том как я вымалчиваю чёрное,

как скручиваю нити ожидания

в одну верёвочку. Зачем? –

не знать бы. Главное:

по капельке мне белое вымаливай.

Лей цинк белил,

узнать – летать смогла ли я.

Чтобы услышала, как прилететь просил.

Чтобы мечтать

хватало дальше сил.

Лунный рис

Телега моя

Увязла в ночном небе

По ступицы в небесной воде колёса

Удивлённо

Трогают их губами узкие серебристые рыбки

Выну проросший рис из мокрой тряпицы

Посажу здесь

Раз телега моя

Увязла

И не движется дальше

На красное

Я хочу рассказать

об исходе обычного лета

по провалам асфальтным провинции,

тоже обычной.

Первый жёлтый срывается с клёна и тычется,

как детёныш слепой

в бок земли

шерстяной и зелёной.

Без меня убегают к тебе электрички, бормочут перроны,

не грибными дождями,

но белыми пахнут.

Комнат воздух слежалый припрятал твой запах

в глубине одеяла

в оставленном доме,

и припрятал мой волос диван

в мегаполисном царстве.

Затаились и ждут,

пряча счастье от глаз посторонних,

Лепреконы любви, разложившие сны по цветам.

Мы поставим на красное?

* * *

Не отпускайте рук похолодевших, Пока надежды горек влажный ком, Пока зима шершавым языком Зализывает память сумасшедшим До стадии «я с Вами не знаком». Не отпускайте суматошных птиц – В рябинных переплётах грубых Остатки ягод – так алели губы На карточке, спасённой из сети. Гадать не стоит, знаем, что не будет. Любви бездомной некуда идти. Но всё равно любить не уставайте И на последней сажени пути.

О письмах

О том, что за окном заплакал дождь, о том, что у сирени среди листвы промокшей цветы ещё не распустились пишешь. О том, что дом на побережье достался так внезапно и почти что даром, что в дни ненастья так хорошо смотреть в окно на море, поглаживая белого кота, и выходить, как только стихнет непогода, и рядом со следами краба свои следы оставить на песке. Смотреть, как подбираются к ним волны, и отступать перед крадущимся приливом, желающим поймать босые ступни... И с лёгким сердцем возвращаться домой – писать письмо о том, что в этом новом старом доме божественны цветаевские двери, и морды львиные надменно держат кольца, и ни одной скрипучей половицы, а так порою хочется живого... И оставляешь на столе письмо, надеясь, что оно приснится адресату.

Пером ворона

Любовь всё равно проникает сквозь поры холодного воздуха,

Самого твёрдого воздуха,

В котором уже не петь, не дышать –

Только читать хокку.

Осенью лучше всего читать хокку

И представлять как на маленькой кухне

Я варю тебе кофе,

Добавляю молоко из пакета,

Словно нечаянно обнажаю узкую полоску запястья...

Если ждёшь долго,

Лучше всего читать хокку.

Прозрачные лёгкие хокку

Хороши в беззвёздные ночи.

В безлунные ночи хочется красить волосы в чёрное,

Рисовать уточек и круги

В три строчки

Пером ворона.

Приезжай

Провода оборваны, рельсы не параллельны. Танцы, танцы Не со мной, не с тобой. Кто-то испортил ритм, и стало удобно идти по шпалам, А помнишь, раньше не получалось? Всё изменяется, всё течёт: из лета в осень, из маленького города в большой. Чем больше город, тем меньше над ним неба. Муравьём у корней небоскрёба я пытаюсь увидеть солнце, Но топят меня каменные цунами И нет гагары, чтобы вынести мою землю к свету. А в маленьком городе так много неба... И взлётная полоса отремонтирована И с одной её стороны земляника, и с другой стороны земляника Шиповник, люпин, иван-чай И так много неба, что начинаешь слышать: «Приезжай»

Пробел

Когда лениво сумрак отгремел И влез в окно сквозняк, дождём пропахший, Я думала о нашем настоящем И протирала ватной палочкой пробел. Там за окном, штурмуя каплями ни зги, Расчёсывая о рябину спину, Шёл дождь на вы, я протирала энтер чинно И думала, где к завтра взять плагин. Повысить скил не может тот, кто слеп. Моргнула лампа, шевельнулась жалость, Стих дождь… Луна сквозь тучи задрожала... Я обнаружила, что сбоку стёрт эскейп… Нажала.

пропятки

облачный город

распутица белого

вязкая кашица мути туманной

пачкает пятки мукой и сметаной

и ничегошеньки с ней не поделаешь

даже на небе под носом у Бога

та же беда – дураки и дороги

солнце как яблоко к августу сладкое

свет преломленный – ступени и стропы

облачный мост встал дугою высокой...

ангелы ржут… с разноцветными пятками

Русалочковое

Стрелы рыбок сквозь толщу летящие к свету Купола ядовитых медуз Ты не веришь в приметы Ржавеет «Титаник» и музыка ноет во льду Мастерство расставаний освоено нами Шевелится песок под волной Ты ей дал узкоглазое имя Цунами И размыты атоллы, и разбиты кораллы Безнадёжно растимые мной Литораль опустеет и ляжет на скалы Штормовая феерия брызг Море ступни обнимет и скажет вернись И опять наделит плавниками

Сквозь небо

Сквозь небо дробление света о свет Над криком стрижиным и плоскими крышами Волна о волну разбивается в спектр Неслышно Вот синий, зелёный, оранжевый цвет На берег дугой наплывают нечётко И пялится вверх где-то эндцати лет Девчонка

Слово

Ты бежишь за мной В обуви наспех обутой, Нараспашку, В шапке сдвинутой набекрень – Слово моё недосказанное, Тень. Задыхаешься, зовёшь, поскуливаешь, Хватаешь за брючину, Уверяешь, что ты то самое-самое И не найти лучшего, Перерой хоть все книги в библиотеках, Начиная с Флибусты, заканчивая в Александрии. Ночь.. ты сидишь надо мной, говоря, что бывают вагонные, домовые, городовые, А ты стиховое... слово моё, а я твоё человековое.

тварительное

редкая тварь, проснувшись,

пахнет лесными фиалками.

Вадим Мельников

все мы немного твари

кто-то немного больше

кто-то немного меньше

только лесной фиалкой

пахнут не псы, не кошки

только мужчины, женщины

утром сквозняк июня

ловят сетями тюля

ловят сетями тоньше

шерсти солнечных зайцев

волны глубинной дрожи

бывшего мира части

тонущие в обвале

медленною порошей

тоньше лесных фиалок

хрупких фиалок тоньше

тряпичное ветреное

конь-ветер бежит по тряпичным дорогам молитвенных флагов

над центром земли

там где выпали первые боги из чаши небес перевёрнутой

чаши небес выпевающей тихое оммм

драконы и львы и слова на холщовых просторах

о том чтобы чай был и жирен и солон

и множились яки

и то ли старик то ли древний коричневый будда

кивает бегущему ветру

а может быть дремлет качаясь

Яблоко раздора

Если росло ты под музыку моря под ласковым солнечным светом, День ото дня наливаясь пьянящим и сладостным соком, Если тебя не коснулись плодовые беды до срока, Только от листьев скользящие тени искали друг друга по следу Лёгкой прохлады на яблочном шаре багряном, что может быть тише? Может, улитка, проспавшая полдень в густой дерновине, Может, озёрный покой на перине из ила и тины? Слушаешь шёпот медового летнего дня и нечаянно слышишь Конское ржанье и топот, звон бронзы и крики... Чувствуешь дым, доносящийся с самого синего моря, – Яблоко сорвано... отдано... Плачь, осаждённая Троя. Синее море качает багряные в отсветах блики.

Ящерка

Чуждое настоящее, Спутанное грядущее, Как тебе имя, ящерка, К медной горе бегущая. За неимением опыта Прячешь за злостью боль. Слёзы у ели – золото, Жаркая канифоль. Слёзы земли – горящие Камни из горных недр – Чем же ты плачешь, ящерка Если не плакать нет Вовсе тебе возможности? Только лишь вижу я, Как у горы на коже.