Все стихи Ананда Риц
* * *
а в город – только на день, под четверг...
потрогать снег, осевший на шиповник,
запомнить пленный берег, плавный бег –
и ничего другого не запомнить.
и вновь туда, где нежно, где родство,
где нет мостов, лишь ветер над водою...
в забытость мест, в заброшенность листвой,
ночующей на солнечной ладони.
* * *
В каждом ветре блаженном – лес,
затонувший под небом северным,
В каждой птице взлетевшей – крест,
вознесённый над каждым деревом,
Гость, пришедший с лесным дождём.
мимолётное чувство родины.
Человек человеку – дом,
на осеннем мосту построенный.
* * *
где сад ночной теряет цвет,
тоскует лунный человек,
среди стеклянных бродит стен
и шепчет всё: зачем,
зачем?..
ему не больно, не темно,
он стал одним далёким сном
в кругу печальных хризантем.
но шепчет всё: зачем,
зачем...
в нём всё ещё звучит Шопен,
и молча – вслед:
je t`aime
je t`aime...
* * *
Если долго тосковать по небу,
то окажется, что
это вовсе не жизненные драмы
протаранили твоё сердце.
это просто ласточки
приютились
на обрывах.
* * *
Жизнь –
это внезапные птицы,
умноженные на
один неприрученный ветер.
всё остальное –
лишь течение
долгого-долгого неба.
* * *
И всех простить. Любить и помнить
Лишь только музыку во всём.
Всё – сад округ меня альковный.
Всё – дом.
Перебирать, как руны, листья,
Где сад сияет холодней,
И сны седых евангелистов
Стоят в воде.
Здесь всё – листва. В листве. С листвою.
Обречено в касанье рук.
И обрывается – любое –
Во свет и звук.
И распыляется, и гаснет.
Здесь всё – листва. И всё – костёр.
Здесь только музыке прекрасной
Простится всё.
* * *
из мгновений любви, в вековом январе,
из всего наваждения зимнего,
дай запомнить не снег в прошлогодней траве,
а багряную ягоду в инее.
* * *
Как беден звук последнего «люблю»,
Бумажных снов под выцветшей обложкой.
Дешёвый день, подобно воробью,
Ещё клюёт подсолнечные крошки.
Но хлынет сумрак, рухнет под откос,
Затопит дом тюремною водою.
Качнёт фонарь. И корабельный пёс
На скрип луны услужливо завоет.
* * *
Когда усну, я в сны возьму себе
Птенцовый пух, лежащий на воде,
Пчелиный свет вечернего огня
Над лодкой, не доплывшей до меня.
И вербный звук единственной струны –
Сквозь ласточкой простреленные сны.
* * *
Нам не уйти из этих мест,
Где торжеству осенних месс
Уже обещана награда.
И бьётся праздничный хрусталь,
И проливается печаль
На грудь заплаканного сада.
Мой сад, мой суд, мой дикий рай,
Испей всю нежность через край,
Как эту гибельную осень,
С протяжной милостью дождей.
Не будет музыки нежней,
Счастливее и смертоносней.
Кочевье ветхое певцов,
Корми сердца своих птенцов
Сухим огнём и поздним хлебом.
Живи, поруган и любим,
Осенний мой Ершалаим,
Под гнётом гнёзд и римским небом.
* * *
Ноябрь. Ночь. Лиловый город
Размыт дождями в силуэт.
Последний лист, как мёртвый голубь,
Летит, летит на мёртвый свет.
Молчит печаль. Молчит тревога.
И, сколько спящих ни буди,
Лишь только шепчет призрак бога
Губами призрака любви.
* * *
Осталась только дудка из стекла.
Бескровность трав. Сухие губы. Полдень.
А музыка? А музыка ушла,
И без неё – ни слова не исполнить.
Вода ночует в тридевятой тьме,
Версальский дождь падением испуган.
Цепная степь. И ветер – по земле.
И к Богу – бег. По солнечному кругу.
* * *
по какому-то высшему тайному праву
обретаются в людях деревья и травы,
словно нет им счастливей земли.
и зимуют внутри, и цветут осторожно;
о, кого, мне скажи, не целил подорожник,
и шиповник – кого не клеймил.
* * *
В начале –
длинные тени других,
в конце –
только собственная тишина
смотрит из тебя
глазами птицы,
не долетевшей до земли.
* * *
Снова исчезаю в облаках.
Осенние листья,
прошепчите мне вслед –
тихий обряд
возвращения.
* * *
В осторожных снах дерева
приютились
маленькие зеленоглазые
вселенные,
возвращаясь
в свою
первую весну.
* * *
Оно начинается с упавшей
капли дождя –
это бездомное море,
в каждой волне которого
– приговор,
в каждом всплеске
– крик,
не долетевший
до берега.
* * *
тёмен август, но слово легко в листке,
и такая нежность ещё припрятана
в узкой жилке, шёлковом волоске –
безответная, странная, предзакатная.
медлит ветер, касаясь медвяных щёк
тонкошеей девочки в ярком платьице...
всё надрывней слово. всё тоньше шёлк.
наливное яблоко в ноги катится.
* * *
вечерница, летунья заводная,
ты, пылью золотистою соря,
живи у губ моих, перепевая
горбатый век из дыма и огня.
черпни воды, оглаженную ветром,
где ломкий свет в излучине реки
из тёмных сот выцеживает лето,
и музыку, как слово, изреки.
в ней птичий хор, о нотах не радея,
выводит блюз, выстукивает джаз,
и бабочка – с запястья Амадея
взвивается – и обнимает нас.
* * *
этот воздух наполнен горячей молвой,
но ни слова окрест не расслышать,
то ли небо ночное шумит надо мной,
то ли дерево старое дышит.
словно в листьях его, растревоженных, вдруг
надломился невидимый голос,
и какой-то один оборвавшийся звук
под корою оставил осколок.
или это лишь тьмы шелестящая бязь,
словно нитянным светом прошита,
или тени ночные – обрывками фраз
говорят на забытом санскрите.