Андрей
Ивонин

Август

Дело к осени. Август.

Мириадами глаз

древнегреческий Аргус

смотрит с неба на нас.

Этот месяц античный

знает всё наперёд,                          

по бульварам столичным,

напевая, идёт.

В колее подворотен

катит дней колесо.                            

Словно воздух бесплотен

и почти невесом

самолётиком тает

в голубой синеве.                            

В косы ленту вплетает

порыжелой листве.

Дням безветренным, летним

поубавив огня,

поцелуем последним

осеняет меня.

Апрель

Какая в небе ширь и глубина! А синева – умри и вновь воскресни! На баке мусорном, от перемен пьяна, поёт ворона свадебные песни. От пандемий отбившись и ангин, в руках портфель и чахлая мимоза, идёт и щурится на солнце гражданин, страдающий от авитаминоза. Течёт и разливается тепло над пустырями, парками, дворами. Хозяйка моет пыльное стекло, сверкают облака в оконной раме. Везёт трамвай очередной улов. Скрипит вагон обшарпанный и тряский. Блестят вдоль улиц цоколи домов и пахнут свежей известью и краской. И праздная толпа шумит, снуёт туда-сюда без очевидной цели. И музыка знакомая плывёт над обновлённым городом. В апреле.

Бог, в которого я не верю

Бог, в которого я не верю, всё же хочет меня спасти:

держит за руку, подстилает соломку. Сжимая в горсти,

как воробышка в тёплых ладонях, меня несёт.

Пылинки с меня сдувает и думает, что спасёт.

В бездорожье указывает мне путь, говорит – иди!

Если я оступлюсь, упаду, он поднимет, прижмёт к груди,

улыбнётся усталой улыбкой и скажет: «Ну что ж ты, родной?

Не ушибся? Вставай! Дай-ка я тебя пожалею, маленький мой».

От ненастья укроет меня, даже если я не просил.

И когда меня оставляют силы, даёт мне сил.

В самых тёмных моих закоулках включает свет.

Бог, в которого я не верю. Которого нет.

В музее

Метафора амфоры, древнего быта осколки – аллюзия времени. Музейная пыль сродни космической пыли. Тени исчезнувших цивилизаций взывают из темени прошлого: стойте! Мы тоже когда-то, как вы любили, мечтали, мы были! Воины и мореходы, простые крестьяне, строители… Мастер, корпевший над статуей, как твоё имя? Мира навеки ушедшего безымянные жители смотрят на нас с фаюмских портретов глазами живыми.

В том времени

В том времени, не знаю сколько дней
живущем только в памяти моей,
закрыв глаза, я вижу наши лица.
Свет ночника струится в темноте,
и синим пламенем на газовой плите,
горит огонь, и чайник кипятится.

Там есть два стула, зеркало, кровать,
с которой нам не хочется вставать,
пружины всхлип, и лающие глухо
дворовые собаки за окном,
и высоко, под самым потолком,
невесть откуда взявшаяся муха.

Дымится кофе в кружке жестяной.
На мне кусачий свитер шерстяной.
И это ли не счастье в полной мере,
когда я отпираю дверь, и ты,
божественной не пряча наготы,
выходшь проводить меня до двери?

Пусть всё останется как было, как тогда,
в те памятные, прежние года,
где мы ещё так молоды. Пусть бьётся
настойчивая муха о стекло,
хотя давно то время истекло,
закончилось и больше не вернётся.

Вдохновение

В начале было слово…

Впрочем, нет.

Ещё до слова музыка звучала.

Неведомо откуда лился свет –

вот он-то и предшествовал началу.

В начале было слово…

Нет, не так.

Невидимый смычок                             

заветных струн касался.

Я шёл и слушал их, и каждый шаг                             

во мне неясным эхом отзывался.

И острый луч, пробившийся едва

сквозь облака, карабкался по стенам.

И было слышно, как растёт трава,

шумит листва, и кровь стучит по венам.

И только после было слово. А за ним

второе, третье… и сплошным потоком

плыла мелодия над миром, и другим

вдруг становился мир. Идя к истокам

сливались звуки в целое, в одно,

перевернув сознанье за мгновенье...

Вот так вот и рождается оно,

всё то, что называют вдохновеньем.

* * *

Вздрогнула, тронулась, сдвинулась с места зима.
Площади, улицы, скверы, бульвары, дома –
всё покачнулось, очнулось, в глазах поплыло,
хрустнуло хрупко, как под ногами стекло.

Глаз до утра не сомкнёшь, и всю ночь напролёт
слышишь, как пенится воздух и крошится лёд.
Это весна, говоря с небесами на ты,
навстречу идёт, не стесняясь своей наготы.

Ветками верб чуть касаясь высоких небес,
тянется к солнцу привставший на цыпочки лес,
душу синичьими трелями разбередив:
Всё впереди – говорит тебе – всё впереди.

Всё впереди, всё исполнится точно и в срок.
Дай только время, немного терпенья, дружок,
и неудачи твои за сугробами канут во тьму.
Ты только верь. – И так хочется верить ему.

Война

Скажешь с досадой: пошёл ты на…

Разве не видишь – идёт война.

Идёт война, разрази меня гром,

света со светом, добра с добром.

Война всех со всеми и против всех

всех поровну делит на этих и тех.

Чуешь под кожей воинственный зуд?

Око за око, зуб за зуб.

Эти считают, что правы, а те

уверены также в своей правоте.

Ни этих, ни тех не упрятать в рукав.

Каждый из них по-своему прав.

В каждом есть свет, и на каждом вина.

Вот потому и идёт война,

в которой не так уж и важен успех.

Война всех со всеми и против всех.

Воробьи

Воробьи возвращаются в город, щебечут, галдят,

во дворах мельтешат, копошатся у талых помоек.

Вот один как из старого фильма, заправский пират,

а другой, посмотри, с жёлтым клювом, особенно боек.

Среди медленных, важных, клюющих зерно голубей

они словно шпана беспризорная из подворотни.

День встаёт над омытой дождями Москвой, и синей

бесконечное небо над Бибирево и Капотней.

Шумный город, как фокусник, прячет весну в рукаве.

Светит солнце вовсю, словно летом, уже без утайки.

И повсюду – на мокром асфальте, пожухлой траве –

рассыпаются шустрой гурьбой воробьиные стайки.

Вон их сколько! Шумят, задираются, прут на рожон.

А недавно ещё пропадали, и где – непонятно.

Наступает апрель. Начинается тёплый сезон.                                                     

Воробьи возвращаются в город. И это приятно.

Вот так и бывает

Вот так и бывает. Казалось навечно замрёт

природа и холодно станет от стыни внутри и снаружи.

И ломкий, колючий, с цветными прожилками лёд

покроет коростовой коркой окрестные лужи.

А где-то под снегом трава, ожидая команды «На старт!»,

для подвигов будущих силу таит в настоящем.

Вот тут-то внезапно, как выстрел, случается март.

И губы немеют, и сердце колотится чаще.

И ты остановишься вдруг удивлённо, почти не дыша.

И это бездонное небо тебя с головой накрывает.

И близкой становится чья-то чужая душа.

Вот так и бывает, поверьте, вот так и бывает.

Встреча

Дождинки мелкие секут лицо и плечи. Три тысячи шестьсот секунд до нашей встречи. До мига, стоить что готов иных столетий. До разговора не из слов – из междометий. До звона выпавших ключей на мокрых плитах. До сердцу милых мелочей, давно забытых. До бестолковой суеты у касс вокзала. До бесконечного: «А ты?» – «А ты сказала?» До нас, скрывающих испуг и боль в уловках нетерпеливых этих рук и губ неловких. И пусть надсаженный гудок хрипит протяжно, ведь всё, что в жизни было до, – уже неважно. Дома мелькают, провода повисли косо. Бегут по рельсам поезда, стучат колёса. Составы скорые идут, дождям переча. Три тысячи шестьсот секунд до нашей встречи.

Геометрия замкнутого пространства

Пол. Потолок. Четыре стены.

Геометрия замкнутого пространства

без надежды на выход. Чувство вины

за то, что не сбылось, за постоянство

памяти долгой как жизнь. Любой

скажет, впрочем, что всё это блажь, пустое.

Сублимация сна в совершенно конкретную боль.

Но даже она терпима и вряд ли стоит

твоего внимания, заострённого на

узкой полоске света на вертикали

задёрнутых штор, ведь только она одна

и имеет какой-то смысл. Да и то, едва ли.

Горе

Сидя в плетёном кресле,
за временем не следить.
Можно представить, если
крепко глаза закрыть,
здесь, среди вечного лета,
словно бы наяву,
где-то за краем света
предпраздничную Москву.

Можно увидеть украдкой,
будто бы вон вдали,
пряничные палатки,
Старый Арбат, Фили.
Улочки в снежной истоме
торжественны и тихи.
Меня в нашем старом доме,
пишущего стихи.

Вот оказаться где бы...
Очнёшься, глаза открыв:
над головою небо,
а под ногой – прилив.
До горизонта море.
Такое житьё-бытьё.
Горе моё ты, горе.
Луковое моё.

* * *

Густое утро пробую на вкус,

на звук и цвет, на ощупь и на запах.

Морозный воздух пахнет, как арбуз.

И будущность стоит на задних лапах

передо мной и жарким языком

ладони лижет с радостью собачьей.

Мне слёзы застят свет, и в горле ком.

Но день пока не начался, а значит –

всё впереди ещё: и Божья благодать,

и горний путь, и этот мир пред нами,

что можно без конца перебирать

глазами, сердцем, пальцами, губами.

Ещё не снег

Ещё не снег. Но копится беда
по перелескам и полям окрестным,
где с неба неизбывная вода
стекает вниз по желобам отвесным.
Где всё готово для привычных нег
грядущих зим – и свадебное ложе
из стылых трав, гнилой листвы, но всё же
ещё не снег.

* * *

Жизнь держится порукой круговой на смене вех, на линии кривой, проложенной из пункта А в пункт Б, на некой тонкой внутренней резьбе, на памяти, закрученной в спираль сознания, где каждая деталь подогнана, подробна и крепка, как атомы молекул ДНК. Она прозрачна и легка, как пар, как вдох и выдох, как воздушный шар, что рвется ввысь, упруг и невесом, на неразрывной нити хромосом, соединяясь с небом, растворясь в глухом пространстве, продолжая связь предметов и событий, лет и зим, наполненных дыханием моим.

* * *

Жизнь проходит, значит, так и надо: было-сплыло, поросло быльём. Тянет в окна раннею прохладой, пахнет утро стираным бельём. Новый день встаёт неторопливо. Стынет в бочке тёмная вода. Ветер бродит в зарослях крапивы. Суетятся утки у пруда. Плеск воды и, как напоминанье о былом, колеблемый, сквозной, солнца луч на отмели, купанье и дорога долгая домой.

* * *

Запомнить навсегда и этот сон во сне,
теченье дней тягучих, и страницы
любимых книг, и морось на окне –
как будто это после пригодится.

Как если бы за роковой чертой
есть в мире место, уголок заветный,
где сможешь вспоминать о жизни той,
наполненной теплом и добротой,
тревожным счастьем и печалью светлой.

Зима в России

Зима в России больше чем зима.

Найти причину не сойти с ума,

когда слепа, бела и невесома,

кружась в нелепом танце, как в аду

метёт метель пять месяцев в году

не позволяя выбраться из дома.

Когда на стогнах родины моей

сквозит и дует изо всех щелей,

и воет ветер, как из преисподней;

над нами совершает произвол,

берёт за шиворот и тянет за подол,

подстерегая в тёмной подворотне.

Зима в России больше чем зима –

нам раздаёт подарки задарма:

вот вам меха, вот серебро – берите!

Ломает ледяную скорлупу,

стирает в пыль, и снежную крупу

спускает вниз по индевелым нитям.

И кажется, что это навсегда.

Зима в России больше, чем беда

и больше, чем судьба. И всё теснее

она беспечных, сонных и нагих

сжимает нас в объятиях своих.

И мы уже давно сроднились с нею.

Импрессионизм

Как на полотнах импрессионистов, прозрачен день. Игрой теней и света опальный август завершает лето, и ветер по-осеннему неистов. Дождём умыты скверы и бульвары, особняков чугунные ограды, где красками Моне и Ренуара расписаны старинные фасады. Где воробьёв шальное вольтерьянство бранится, хорохорясь и хмелея. Где звонкое наполнено пространство пейзажами Сезанна и Сислея… Бродить до сумерек по набережным сонным, трястись в вагоне позднего трамвая – восторженным, смиренным, ослеплённым, от боли и любви изнемогая.

Ищу человека

Ищу человека. По следу
по белому свету иду.
За ним зябкой полночью еду.
На станции с поезда жду.

Повсюду, везде, повсеместно.
Неделю, и месяц, и год.
Мне имя его неизвестно,
ни улица, где он живёт.

Ищу. Продираюсь сквозь темень
настойчивей день ото дня.
А он в то же самое время
наверное, ищет меня.

Он словно потерянный ходит,
судьбу свою горько кляня.
И тоже меня не находит.
И так же страдает, как я.

Иду наудачу, плутаю.
Ищу, как иголку в стогу.
Но твёрдо одно только знаю,
что я без него не могу.

И так до скончания века,
ищу одного, моего,
единственного человека.
А вы не встречали его?

* * *

Когда, открыв глаза, проснёшься ночью, поднимешься и, не включая свет, всем существом вдруг ощутишь воочию, что прошлого и будущего нет. А есть лишь краткий миг, что мягче воска, чуть зримый штрих, полутеней игра, стежок тончайший, узкая полоска, граница между завтра и вчера. И станет легче. Скрипнет половица. Забрезжит утро будто в первый раз. И что должно, конечно же, случится. Немедленно, сегодня и сейчас. И внутренне прозрев, за мысли эти держась как за спасительную нить, стряхнёшь с себя тяжёлый груз столетий, отпустишь боль и вновь захочешь жить.

Лётчик

Стрелой пернатой, камнем из пращи взмываю ввысь – ищи меня, свищи! В порыве вдохновения, в азарте я поднимаюсь выше облаков. Ещё, казалось, здесь – как был таков! Уже лишь точка на планшетной карте. Я невесом и лёгок словно пух. От скорости захватывает дух. Здесь дальше горизонт и ярче звёзды. Крылом поймав воздушную струю, я ей дышу и пьяный ветер пью, винтом железным вспарывая воздух. Смотри за мной внимательней, дружок. Я совершаю затяжной прыжок с земли до неба. В голубом атласе небесных сфер летит мой самолёт, как птица кувыркается и вот – ныряет вниз и выпускает шасси.

Небесный портной

Ища в прогулках зыбкую опору,
меж листопадных всполохов огня,
иду на свет, мне эта осень впору,
как бы нарочно сшита на меня.

Плутаю в складках легковесной взвеси
тумана, неприветного на вид.
Его фасон знакомый мне не тесен,
нигде не жмёт, не давит, не сборит.

И свой маршрут возобновляя снова,
продолжив путешествие моё,
благодарю Небесного Портного
за это безыскусное шитьё.

* * *

Пахнет йодом прибрежный осот, и везде раскалённого солнца тягучая пряжа: в кронах пыльных деревьев, в кругах на воде, в золотистых крупинках песчаного пляжа. Время медленно катится в гору. Ползут еле-еле, как в детстве, событий улитки, превращая разменную мелочь минут в осязаемых дней драгоценные слитки. Осыпаясь, хрустит под ногами песок. Лёгкий парус скользит под рассеянным взором. Проступает на отмели соль... И высок небосвод над спокойным Таврическим морем.

* * *

Пейзаж в окне. Кусочек неба в раме. Часть улицы. Неспешного трамвая по кругу непрерывное движенье. Садящееся солнце за домами и в небе потерявшиеся птицы. В открывшейся для взора панораме нет ничего достойного вниманья художника. И день, что длится, почти прочитан, и тоска такая, что можно было б умереть, но знанье того, чему пока что нет названья, приковывает к окнам взгляд, где тени темнеющих домов, и сок растений, и стаи птиц, исполненных отваги, стремящиеся в высь, – всего лишь звенья одной цепи, и ты в оцепененье, прислушиваясь, напрягая зренье, глядишь в окно, рисуя на бумаге: пустое небо, силуэт трамвая, пространство улиц, двор, кусты сирени, садящееся солнце за домами. И голубей…

Поэт

День короткий тает. Лысоват и сед, нам стихи читает пожилой поэт. Хрипловатый голос, отрешённый взгляд. Он, как цепом колос, временем помят. С юношеским жаром, с книгою в руке, в полинялом, старом сером пиджаке. Не застёгнут ворот. И года не в счёт. Он давно немолод и, наверно, пьёт. Подорвали силы суетны дела. Жизнь его долбила и не берегла. Но не доломала. И летят, легки, над притихшим залом бабочки-стихи.

* * *

Пройдёшь по утренним и гулким
осенним хлябям до конца,
по безымянным закоулкам
внутри Садового кольца.

Увидишь сквозь листву невзрачных
деревьев, тронутых огнём,
как мир становится прозрачней
и невесомей с каждым днём.

Как город тихо и неслышно,
вдруг оторвавшись от земли,
взмывает в небо – выше... выше...
и растворяется вдали.

И ты, к себе прижав руками
сосредоточенную тишь,
за ним нетвёрдыми шагами
ступаешь... падаешь... летишь.

Простые вещи

Простые вещи: стол,
трёхногий табурет.
В сковороде скворчит,
томясь, картошка с луком.
Газета на столе,
окно и тусклый свет
над нежилой землёй,
над озером и лугом.
А там, где горизонт,
за лесополосой –
заброшенный погост,
железная ограда.
И в голове звенит
назойливой осой,
что больше ничего
от вечности не надо.

* * *

Со временем былая пустота

наполнится вдруг воздухом, дыханьем,

прикосновеньем рук, сердцебиеньем,

и новой дивной музыкой. А та

в себя впитает шорох и цветенье

травы, деревьев, птичий щебет, цвет

закатных облаков. И будут слух и зренье.

И будет свет.

* * *

Стучится, колотится сердце.
Колеблется свет на весу.
Синицы пиликают скерцо
на маленьких скрипках в лесу.

А в городе – в скверах и в парках,
весенний танцуя фокстрот,
им вторят вороны и галки,
и прочий пернатый народ.

Всклокоченный город грохочет.
Лепечет капель невпопад.
И сумерки стали короче,
чем были неделю назад.

И в куртках распахнутых люди
шагают, светлы и легки.
И кажется – всё ещё будет.
Всё будет всему вопреки.

* * *

Так откроешь глаза и видишь – уже светло.
И зима над заснеженным домом белым-бела.
Тонкий-тоненький луч пробивается сквозь стекло.
Так проснёшься, лежишь и смотришь – а жизнь прошла.

И остался в былом, в недосказанном, где-то там
далеко, в глубине твоей памяти, вешний свет.
И почувствуешь вдруг – ты один, и окликнешь: мам!
Но тотчас же запнёшься, и вспомнишь, что мамы нет.

Тучи

Так июльское щедрое солнце куражилось вволю, что казалось, господство его ещё долго продлится. На горячий и пыльный державной Москвы Капитолий триумфатором август въезжал в золотой колеснице. Опрокинулись дни под ногами возниц неумелых. Осень ржавит листву, да и то это только начало. Сотни туч вороных, и гнедых, и каурых, и серых понеслись над землёй табуном лошадей одичалых. Разбежались по небу. Ни богу, ни чёрту, ни ветру ни за что не догнать – ни ответа от них, ни привета. Осень гончих собак собирает в погоню, но тщетно – их в уютное стойло уже не загонишь до лета. Над полями бегут, развевают косматые гривы. По раскисшим дорогам стучат ретивые копыта. Это дождь барабанит мне на ухо без перерыва: ничего не забыто, прости, ничего не забыто.

* * *

Усердные лесные менестрели:
кузнечики, лазоревки, сороки.
Зырянок незатейливые трели
и лягушачий хор в речной осоке.

Природа в час вечернего заката
так насекома, земноводна и перната,
что ты и сам, забыв про все приличья,
и думаешь, и говоришь по-птичьи.

* * *

Услышать сквозь щемящий ветра свист,

как падает на землю жёлтый лист,

как дождь стучит по клавишам негромким

древесных крон, и музыка дождя,

соединив в себе все эти до и ля,

звучит в ветвях отзывчивых и ломких.

Увидеть, сидя в комнатном тепле,

как оставляет влага на стекле

прикрытого окна следы отметин

небесных струй, скользящих под углом;

как зыбкий мир за стынущим стеклом

уже почти невидим, незаметен.

Почувствовать внезапно, что и ты –

посильный отзвук этой темноты.

Черновик

Утро, похожее на черновик:

слово, ещё одно слово, помарка.

Комната, лестница, улица, арка,

выход во двор, переулок, тупик.

Годы… зачёркнуто. Счастье… зачёркнуто.

Будто с ног на голову перевёрнута

жизнь. Холодок от реки.

Кухонных диспутов крестики-нолики,

чайник на шатком обшарпанном столике

пишутся с новой строки.

Где я? Забор в рыжеватой окалине.

Богом затерянный дом на окраине.

То ли Братеево, то ли Чертаново.

Всё переписано. Начато заново.