Елена
Куприянова

В белом городе

в белом, белом городе

черношлемцы

за чёрными забралами

в чёрных поножах, чёрных берцах

и только щиты у них были серые

но когда они вышли на белые улицы

и достали огнетушители

в белом городе стали площади красные

стены красные стали вкруг города белого

красный цвет лил в глаза, лица красили наши –

они становились краше

и мы молча кричали:

больно как, что вы наделали!..

В городе А.

в городе А.

жили Марина и Анастасия,

писали стихи, романы, детей на руках носили,

влюблялись, скучали,

играли в крикет и на рояле,

кидались подушками, укладывая детей,

а дети прыгали на постели,

засыпать не хотели…

...не хотели они засыпать,

чтобы проснуться в последние дни Помпеи,

в городе А. пепел, пепел, пепел...

куда бежать?

нет Марины и Анастасии,

земля из-под ног, и никто не смог

сказать, что это не сон,

что земля по-прежнему называется...

…я слагала бы из разноцветных конструкторов города,

чтобы в них никогда, никогда

не просыпались одинокие дети,

оставленные матерями,

ушедшими за мужьями,

ушедшими за отцами,

ушедшими за вождями,

идущими за идеями,

забывающими про детей,

которые не умеют спать,

потому что там, где вчера была мать – пусто,

и дети встают – что же им делать – поют,

не свою, чужую песню – идут

мимо меня, времён мимо,

дети мои, пилигримы

…я назвала бы город Мариною,

в городе с морским именем

дети вёдрами краски носили бы,

васильковые, синие,

рисовали бы на гербах и вывесках – «Город Анастасия»,

и все Александры, Иваны, Борисы, Василии,

Дмитрии, Николаи, Андреи, Сергеи,

Львы, Алексеи, Владимиры, Агафангелы,

Григории и Малюты

не пугались бы без матерей

и не шли на войну с головами собак от этого страха,

детского,

лютого...

Вторую неделю солнце

вторую неделю солнце к снегу

полис не верит в счастье

давно с ним такого не было

на половине синей небо

на половине белой дети

падают и встают и едут

и снова с разбегу мчатся

падают и хохочут

на половине счастья

это не так уж часто

и с ними бывает тоже

хотя нам кажется – часто

это чужие дети просто

они и растут быстро

и смеются всегда,

а на самом деле –

не чаще раза в неделю

и как хорошо это солнце

на небе вторую неделю –

дети смеяться два раза подряд успели...

Влюбиться за час

влюбиться за час и ещё полтора
потратить на то, чтобы выпить вина
и чёртову жизнь рассказать до утра,
ты раньше ушёл – позвонила жена.

расстаться и два с половиной часа
потратить на скрипку с оркестром и без,
проветрить и выгнать её голоса
гулять в наш волшебный, заплёванный лес.

остатки вина – в унитаз, и ковёр –
под снег, на балкон, чтобы шерстью продрог
с досады, что ты за собою увёл
немного любви между дел, между строк.

Где искать Бога?

Где искать Бога?
В церкви на тёмных иконах?
В храме в белых скульптурах?
В доме, где медитирует женщина?
В этом лохматом человеке в метро, похожем на бомжа?
В нежно-зелёных листьях, распускающихся в апреле?
В ребёнке, хохочущем на детской площадке?
В красном бутоне тюльпана?
В морщинах старухи, подставляющей лицо солнцу?
В ветре, перебирающем волосы рыжей девчонки?
В свободе, которая есть у меня, но которую так трудно осознать в каждой минуте жизни?
Господи, дай мне ответ.
Дай мне уверенности в том, что ты ещё есть.
Господи, дай мне почувствовать твоё дыхание на плече, когда я оборачиваюсь назад, чтобы увидеть следы на снегу.
Господи, дай мне улыбку каждому новому дню, где ты проявляешься в воздухе и дожде на окне.
Дай мне, пожалуйста, знак.

Голые люди

голые люди
не развязали бы мировую войну
голый мужчина
не сядет на трон
а голая женщина
не прочитает отчётный доклад
это ли не причина
вернуться назад
к младенческой неодетости
к лежанию на груди
кричанию «не уходи»
к безответственности и беспечности
к недавно родившейся сущности
без предупреждения нежности
рифмуется с легкой небрежностью
рифмуется с неожиданной нужностью
от средизимней расхристанной южности
солнца
не стыдящегося
яркости
неприличной
окружности
голые люди
конечно, не взрослые –
дети
особенно, на рассвете.

Дай мне руку

дай мне руку
протяни ветку
вот так, вот так, чуть повыше
как привыкнуть – посоветуй
что тебя не увижу
мы пойдём параллельно
не пересекаясь
и мне никто не откроет
даже если будем стучаться
в прошедшее время
двумя руками
...
протяни, я схвачусь, утонув под утро
под ивой
ночью в уши ей
что-то жаловалась, блажила
а она не знала, что живы
опустить ветви совсем не то же, что опустить руки
...
рубят дубу
артритные ветки
ураганом в дупло
шаровую вчера занесло
кто положит монетки ему на веки?

День

какое счастье быть живой
проснуться, радоваться утру
с пустой, бездумной головой
как будто ночью кто-то мудрый

ответил, и услышал ты
не услыханное ни разу
открыл глаза – вокруг цветы
стоят у изголовья в вазах

и долгим, долгим этим днём
в непрекращающемся лете
весь день, представь, что мы живём
в таком несовершенном свете

но совершённом и большом
ведь было сказано в начале
что получилось хорошо
хоть, видимо, не идеально.

Есть земля, на которой конь не валялся

есть земля, на которой конь не валялся
и на ней ничего невозможно построить
а если построят город, он будет Троя

есть места – красота
на них бы строить и строить
но туда не ходили кони в росу под утро
это мало кто помнит, только старые люди
а старых людей самих мало кто помнит

я такие места помню в своей жизни
их теперь в утреннем сне вижу
просто жаль, что я их тогда не узнала
старых не было рядом людей
этим городом я стала...

Знаешь, как тоскуют по единорогам?

знаешь, как тоскуют по единорогам?

как тоскуют люди по пропавшим душам,

как тоскуют дети по умершим мамам,

вещи – по домам и ветреным дорогам,

как скучают, чтобы встретиться когда-то,

как хотят на волю вечные солдаты,

как гроза и льются воды, если душно,

и тогда отпустит, и тогда не страшно,

как летят на солнце, от рожденья слепы,

кротики пернатые, и не видят света,

но умеют верить в нас, единорогов,

потому что звери все живут у бога...

Как будто не было тебя

как будто не было тебя

подумаешь, какое дело

представлю всё, как я хотела

а после дверь захлопну

не стучать

да что вам, лучше уезжайте

на полюс

там погибните с медалью за спасение огня

а здесь меня

пусть кто-нибудь оранжевым жилетом обернёт

и девочку выносят из воды…

штормило, я закрыла бар до завтра

готовили обед, нет, поздний завтрак

смотрели на воду и брызги нам в лицо летели

мы говорили целый день о лете

как будто не было...

мы выпьем прошлогодний шторм

перехлестнётся через край

ещё нальём потом ещё нальём

потом...

Как хорошо, что солнце не предаст

как хорошо, что солнце не предаст,

не выкатится задом наперёд,

не отвернулись соловей и дрозд,

и дождь идёт, вот он не подведёт,

цветы не расхотели расцветать,

и небо, несмотря и вопреки,

решило, где стояло, постоять,

и руку подаёт со дна реки.

Клязьма та же, но совсем другая

Клязьма – та же,
но совсем другая осень,
птица в день четвёртый после лета
бьётся за стеклом закатным остро,
яростно в стекло дурного цвета,

день не выдержал, пораньше к горизонту
так прильнуть торопится, охота
к звёздам астробоким, гори-ясно,
гори, чтобы... хоть до поворота.

Когда зверю плохо

Когда зверю плохо, он болен
Тянется зверь в берлогу, зализывать раны
Сердце грохочет, колокол ста колоколен
Многие скажут: смотрите, какой же он странный
Кладёт большую голову на мохнатые лапы
Смотрит на небо, большущее оно, тоже
Жалуется луне, чтобы солнцу
Радоваться когда-нибудь, духи отпустят, и сможет

Когда ещё хуже зверю, если так вообще бывает
Что может вынести, пережить этот раненый идол
Он припадает к земле, всеми лапами к ней приникает
Просит отца земного, чтобы вспомнил его, не выдал
А мать свою, землю, просит стать его частью на время
Хотя, лучше так:
Хочет стать он на время её маленькой частью
Качаться её травой, маком красным в полях качаться
Струиться по берегу моря с песчинками вольными теми
И представлять, что поёт на сцене
Где смотрит он на тебя и может к тебе обращаться…

Когда придется умереть

когда придётся умереть,
вы подорожник прислюнявьте к ране
и в изголовье ранец
забросьте, мне оставьте крик последний,
пусть огласит его медведь

когда придётся погибать,
найдите лодочника, бочки
свяжите поплавками, наводнение
сметает мостики с обочин
и гать

придётся умирать когда,
смочите кисти в океане
и напишите города

когда придётся воскресать,
не думайте, что будет больно
вы потеряете не больше,
чем лодочник, когда ревёт вода,
чем умереть, когда придётся...

Когда просеют нас землёй

когда просеют нас землёй,

переберут руками,

я стану облаками,

а ты под камень, в тень уйдёшь змеёй,

поднимется в двенадцать баллов

океан, застынет грудой,

изовьётся горизонтом алым –

мы просто вспомнили друг друга…

Конец романа

поставил точку и обнаружил, что вышел в поле
через покосы идёт дорога, и даль, и небо
вдруг превратились в его свободу, в его неволю
неподалёку от пограничных окраин Хеба,

с обложкой пыльной давнишней книги, в столе забытой.
он лёг на землю, увидел горы, скалу над морем
чтоб отделиться от обрамлённой картины быта
ища синоним несовершенства, как рифму горя.

и кто-то скажет: здесь лаконично, воздушно, круто
и завершённо, но так абстрактно, что просто плохо
а он обратно взглянуть захочет в конце маршрута
и убедиться – что снова дома, как в детстве в Сохо.

Латинский двор

а если бы напротив был французский двор
подъезд, витрина
написано Cafe de например Lilas
или одно окно, и это магазин
допустим, винный

а во дворе напротив будет вход во двор
мой двор, московский
и если двор, то разговор
простой, по-свойски

как только вечером зажгут фонарь
смотрю на двор, и из окна напротив
тоже кто-то смотрит на меня

я слышу речь, её не слышат во дворе
но кто-то слышит там, как кот в моём ведре
решает навести порядок
а я включаю дождь – послушай, как это звучит
и ты включи, мне нравится рокочущий язык
или сегодня помолчим
посмотрим, как выходят дед с бульдогом
мадам с драчливым босероном
сирену скорой, рядом госпиталь для ветеранов
Сушона из кассетника, Вертинского из патефона
окно открыто – жарко
...но в плащ закутается Жанна
чтобы её не опознал ночной патруль...
до вечера, до завтра, мой дворовый друг…

Люди, похожие на птиц

люди, похожие на птиц,

кивают крупными головами

на тоненьких шеях,

смотрят большими глазами

без тёмных пушистых ресниц,

глубокими, как траншеи,

клюют, забываясь, носами

на грядках у чьих-то гробниц,

и мы возле них хорошеем.

люди, похожие на птиц,

слушают чью-то боль и её понимают,

видят, как кто-то страдает,

и за это не осуждают,

боль постороннюю эту

под крылья свои помещают,

и она им почти не мешает,

они с ней взлетают,

взлетают…

Мамы умирают в сентябре

мамы умирают в сентябре,

им как будто больше нефиг делать,

их не ждут как будто дома дети,

собирая домик на ковре

и сажая кукол в скорый поезд,

поезд отправляется назад:

«мама будет поздно, очень поздно» –

в громкоговоритель говорят,

выводя под утро на расстрел

керосинки, примусы, лампады,

мамы умирают на костре

бедного в оттенках листопада –

сыплет, сыплет, засыпает тело,

вброшенное в землю во дворе,

мамы умирают в сентябре

и не могут ничего поделать...

Мне приснилась Греция и греческая лампа

мне приснилась Греция и греческая лампа.

в Греции я не была, давно хотела

полететь к Афине, Парфенону,

оказаться там на верхотуре,

где живут циклопы и титаны,

потому что боги даже выше.

съездить и подняться к олимпийским,

кто бы ни были они, но держат,

как атланты и кариатиды,

чтобы не отклеивались тучи.

лампа, масляная, с носиком, чуть не забыла.

к чёрту ехать, может, в ней всё дело.

где бы мне найти её в округе

и зажечь, во сне она горела,

освещала и курилась, пахла

эвкалиптом, розовым сандалом

миртом, лавром, водорослью, ветром,

мокрой кожей выцветших сандалий...

Мы будем говорить

когда-нибудь

в маленький дом

на берегу большого моря

съедутся друзья,

которые разъезжаются сейчас

и разъехались уже давно.

мы будем пить вино, не смешав с водою,

мы будем готовить на открытом огне во дворе,

и мы будем говорить, говорить, говорить,

пока не наговоримся,

а потом мы будем молчать,

но продолжим быть вместе, друг с другом,

и мы не разъедемся больше, поселимся рядом,

будем ходить по кромке песка у большого моря

и возвращаться в маленькие дома.

давайте верить, что так будет,

когда-нибудь,

когда,

нибудь,

нет, будет, нет, будет,

да, будет.

На краю Тарханкута

на краю Тарханкута
упало лето
кричало рыбам
кричало лодкам
кричало людям
люди кричали друг другу
но никто его не услышал, и никто не спас
оно превратилось в солнце
с тех пор его видно ночью
если долго смотреть на воду
веря своим глазам....
...
в Москве второй день пахнет степью
сидим на стерне газонов
вот бы ещё пустили море
где-нибудь за третьим кольцом
плюхнуться в него на закате
и море всё растворит, всё заберёт с собой, унесёт...
...
у обрыва моря
сносились травы
скосили поле
скостили время
отполоскали имя
выжали волосы
выбрался только голос
остался шуршать...

Не продавайте моё детство

не продавайте моё детство

из комнаты по коридору

неоциклёванным паркетом

за дверью ванна под окном

там перед зеркалом раздеться

не закрывая плотно шторы

не закрывая дверь балкона

и запустить с балкона бомбу

в прозрачном стираном пакете

высоткам отправляя позывные

не продавайте детский дом

Нет лекарств от знобящей печали

нет лекарств от знобящей печали,

говорящей и дышащей снами,

две скорлупки на старом причале

зимовали с другими, не с нами.

вспоминали далёкие ходки,

флибустьеров, девятые бури,

ледоход, непременно в Находке,

тает снег в розоватой глазури.

трутся боком о пристань, вздыхая,

прислоняясь бортами друг к другу,

грезят склянками, сырость какая,

про свою отпускную Тортугу,

разбитную весёлую бухту,

фонари и матросы – все пляшут,

мир с вершины от радости рухнет,

исполняя желания наши.

две гондолы с изгибами шеи,

на призыв гондольер не ответит,

дрейфовали к сверкающим шельфам.

нет лекарств, только северный ветер.

Ни слова

ни слова не сказать
и не услышать
ничего в ответ

как прозвучат слова –
запомнить
но не внешним слухом
настроить внутреннее ухо
на молчаливый разговор

поддерживать неважный спор
в ответ – получится прощанье
вечерней улицы, печаль
и какофония, чтоб голоса не различать

когда-то в декабре
получится прощанье

глупость несусветная
мука и соль, сургучная печать
о ночи ветреной
во сне бумажном
в январе однажды
нам удаётся промолчать.

Никуда невозможно уехать

никуда невозможно уехать,

пока не отвинтишь голову,

не оставишь её дома,

но, вот беда, без головы неудобно

нигде невозможно остаться,

пока не прибьёшь гвоздями

душу к этому месту,

не завязнешь, замешанным по уши

в местное тесто

и от этой кругом невозможности

оглянешься – и всё едешь, летишь и скачешь,

идёшь и словами бредишь,

не ехать не можешь, потому что сидеть не можешь,

иначе крышей поедешь,

и от этой вот бесконечности поездов и дорог,

машин, кораблей,

самолётов, взлетающих на рассвете,

всё время стоишь на перроне и ждёшь,

что кто-то приедет,

что кто-то приедет,

что кто-то приедет...

Однажды прорастёт

однажды прорастёт

однажды прорастёт

однажды прорастёт

всё то, что прорастает

из

потустороннего владения

появится младенец

и прорастёт под лунами

всё, что не тает

под валунами,

зима пройдёт...

Пока не кончилась осень

пока не кончилась осень,

как будто лету есть дело,

что под зонтами мы носим

закутанным в шарф детский,

а под зонтами мы носим

вчера продрогшее сердце,

но кутаем в шарф шею,

как будто шея важнее,

как будто сердце не мёрзнет,

оно ведь спрятано в платье,

в пиджак и шерстяной свитер,

и даже в дышащий пластик,

пока не кончится холод,

ведь можно и простудиться,

запахивай, эй, полог,

мне тут ещё биться

и биться с вашим под шапкой

чёртовым колесом мыслей,

не хватит воздуха жабрам,

как будто дело есть, милый,

кому-то до чужой кори

не близкой к телу рубашки,

им зимовать теперь в море,

одетым в серебро рыбам...

Прорывает дождь

когда прорывает дождь

кто-то сказал: я люблю тебя

кто-то снял чайник с огня

кто-то подумал: я не люблю, и ушёл

кто-то взмахнул иглой

пропустил шёлк

через её восьмую струну

через отчаявшуюся страну

пропустил ток

сказал: хорошо

и не ушёл

а кто-то умер, когда

кто-то держал в ладонях его лицо

и шептал в его уши

что кто-то родился

в этот момент родились девяносто пять малышей

и один из них взял верхнее «до»

в этот момент

начинается дождь.

Случай на воде

регата под предводительством капитана
яхт океанского класса, моторных и юрких,
подобрала на рейде лодочника Капитона,
на вёслах плывущего к незабвенной возлюбленной Нюрке.

и всё б ничего, но капитан по имени Агния
не удержала – ветер крепчал – дорогую ей шляпу,
и в шляпу попала летевшая издали молния,
задев своим шаром корму недешёвого шлюпа.

тогда Капитон заключил капитана в объятья за талию
и зазвонил в корабельную рынду, по нашему – колокол,
а Нюрка в бинокль троекратный картину беды наблюдала и
плакала, пела прощальную песню, и плакала.

Та же Клязьма, только осень

та же Клязьма, только осень,
тот же дом, но красят стены,
жжёт рябина, зелень сосен
золотится к переменам.

перебесится погода,
под периной, на матрасах
будет холодно полгода,
в желудёвый, винно-красный

перебродят все напасти
и уймутся в белом цвете,
кто-то скажет новой Насте
то, что раньше бредил Свете.

чтоб свести концы с концами,
те, кто врозь, проснутся вместе,
те, что жили близнецами,
разлетятся через месяц.

вроде – стих, но не по теме,
приблизительный, не точен,
я иду в обнимку с тенью,
та же Клязьма, только ночью.

Черепица

...и чтобы смотреть на красные крыши

(они под стеклом у Веры в прихожей

и у окна в кабинете Миши

в пастели и охре развешаны тоже),

я буду на пятый этаж без лифта

с одышкой и в поте лица стремиться –

впитается в дерево масло олифы,

на глине остался ожог черепицы;

и выпадет снег, я надеюсь, белый,

саднящую землю укроет и скрасит,

а красный забудется, выкипит красный,

как каждую зиму – обычное дело,

и Вера, одевшись тепло, однажды

вдруг скажет за чашкой какао Мише:

взойдём на чердак, ветер с моря, важно

смотреть, как стареют снега на крыше,

к которой никак не прибить черепицы,

краснеет которая так несерьёзно,

забился листвой водосток, и птицы

всё лепят поближе к окошкам гнёзда...

Что осталось

что осталось, где ты осталась

лечь и плыть – так стоять устала

стук-постук белой палкой осень

катит в скверик младенца-старость

прогуляться за хлебом вышли

свежей сдобы к сбродившей вишне

магазин оказался дальше

а ступени к нему – повыше

и – рассыпались горстью бусин

им шнурок маловат, несносен

из пергамента гнёзда осы

оставляют с прогнившей тайной

на газете – опята горкой

пересыпаны новой басней

голоса паровозных стансов 

шьются, колют от зимней оспы...

Я буду для тебя такой красивой

я буду для тебя такой красивой

что захватило дух

остановилось сердце

проходящие трамваи

встали тоже и звенят

а я иду и не подозреваю

как в облаках накопленная нежность

туманом опускается на плечи

высоковольтных намагниченных людей…

Я видела девочку

Я видела девочку
В метро
Она сидела рядом со мной
И постоянно трогала свои волосы
Потом доставала платок
Вытирала руки, лицо и глаза
Потом сплетала руки в замок
Потом расплетала их
Щурилась, тёрла виски
Смотрела на свои красные мокасины
Запахивала джинсовую куртку
Теребила пуговицу
Щурилась
Трогала волосы
Девочка вышла на станции Кунцевская
Вместе со мной
На неё налетела мама
Я тебя жду уже полчаса
Девочка вжалась в колонну
и теребила платок
Даже в больницу лечь
нормально не можешь
Девочка сплетала руки в замок
и расплетала их
Сплетала и расплетала
И потом поплелась за мамой
Люди, как же я вас жалею.
Как же я вас всех люблю!

Я когда постарею, смогу выражаться попроще

я когда постарею, смогу выражаться попроще
научусь, наконец, говорить и стихи сочинять
буду слушать ручьи, соловьев, голос плачущей рощи
допишу, может быть, тот рассказ про погибшую мать

а сейчас соловьёв чтобы слушать, и ехать не надо
всю неделю поют и поют, прямо здесь, на углу
на рассвете черёмухой тянет из прежнего сада
на закате приходят друзья, тоже просто, к столу

буду лет через тридцать весёлой, но странной старушкой
ни вязать, и ни шить, ни варенья варить не могу
потаращиться в небо, потом снарядиться «петрушкой»
за какой-нибудь редкой звездой на морском берегу

увязаться, и слушать прибой на магическом камне
альбатросов подкармливать утром, как белок в лесу
детям письма писать, сочинять что-то нежное маме
и кого-то любить, вот и всё, что с собой унесу

Я прихожу на берег моря

я прихожу на берег моря
никуда не направляясь и не торопясь
ложусь пятками к прибою
дотрагиваюсь до волны
брызги летят мне в лицо

ты приходишь ниоткуда
садишься рядом, прикасаешься к моим волосам
и я наконец могу рассмотреть твои руки

а когда устаю от солнца, я беру твою ладонь, накрываю ею глаза
сквозь пальцы видно немного неба и чёрные, красные, синие вспышки

но этого никогда не произойдёт.

Я слышу твои слова

я слышу твои слова

в словах людей

я вижу твои цвета

в цветах цветов

ещё я вижу твои

в морях кораблей 

приближенные небеса

к лесам лесов

и те что нам говорят

царям царей

отпущенные горят

не зная сна

двоим или троим

в словах из слов

осанна

сына о нас

сына

о нас.