Елена
Наильевна

ВДНХ

о кашпировский, маг и чародей

впусти меня в его сезон дождей

ещё чего, – ответит кашпировский

всего-то я на чуточку туда

один разок обнять и никогда

так не молить не гаснуть папироски

сезон дождей в сезон крещенских вьюг

теперь я что-то розовое пью

о кашпировский, с ним легко-легко мне

у нас так тонко режется Dorblu

я говорила, что люблюлюблю

конечно да, а может, нет. не помню

лицо, совсем не сонное к утру

вот я сейчас всё в кучу соберу

в почтовую коробку упакую

на животе моём лежит щекой 

и говорит: красавица, не пой

при мне. хотя...давай-ка вот такую

и мы поём, и мы плывём, и мы

я никогда не видела зимы

где эвкалипт нектар скрывает в кроне

обманчива печаль моя, ветха

спроси меня: что на ВДНХ

о боже, ничего не помню, кроме

Вся надежда

Вся надежда на август: придёт и остудит жар,

этот жалящий зной остротой в миллионы жал,

это липкое небо, стекающее в закат;

вся надежда на ночи, звенящие от цикад;

свежий северный ветер, срывающий духоту

с пережаренных парков, как будто с невест фату;

на блестящие брызги холодного Кинеля,

на сухие скирды, отдыхающие поля;

вся надежда на запах капустного пирога,

на молочные реки, кисельные берега!

Вся надежда на осень: утешит, угомонит.

Отцветёт и завянет сиреневый аконит.

Будет тыква пузата и яблоки не кислы,

в горле ком, в сердце колко от птичьих «курлы-мурлы».

Вся надежда на ливни, оранжевые листы:

заколдуют – запрячем горячие животы

под футболки и платья, под мягкие свитера.

Остывать будет солнце,

а значит, и мне пора.

Вся надежда на осень: придёт и остудит пыл.

Я и так сомневаюсь немного, что мальчик был.

Журавли

Полегла ботва и стала грустною,

из земли торчала веселей.

За дорогой – поле кукурузное,

а на нём – сто тысяч журавлей.

Не пора, не подняли волну ещё,

кто-то кружит, остальные тут.

Хочется спешить на зов волнующий,

хоть и понимаю – не зовут.

Вот тебе уже и солнце вызрело –

жаркое, что толстая жена.

Да не бойтесь вы меня, как выстрела,

я же красотой поражена!

Мирная селянка в огороде я,

утекла прорехою в плетне,

посмотреть на ваше благородие,

журавли, кричащие не мне.

За весной, за дымом

за весной, за дымом железнодорожным

я продам признания подороже

эту чёртову искренность, неуместность

у меня с ними вечно всё не умелось

да отдам бесплатно, да лишь бы взяли

это «о тебе ли, с тобой, тебя ли»

как коробку с рыжими хомячками

эту невыразимость любви словами

на проклятом острове одичалость

у меня с ними вечно не получалось

в лавке с чаем, булками и трескою

я куплю молчания и покоя

я куплю забвения пять рулонов

и однажды утром, тебя не тронув,

о тебе не вспомнив, проснусь красивой

и не будет верности этой псиной

из безумных мыслей не будет сита

а пока – даю, что ни попроси ты

моего в тебе, как соринок в просе

но по правде, ты ничего не просишь

За всё

Спасибо, Господи, спасибо

за быль и небыль, и к тому ж

за то, что я не так красива,

как врут мне зеркальце и муж.

За то, что не ума палата

(чтоб не смотрела свысока),

за два освоенных салата,

за ямб, освоенный слегка.

За то, что не влюблялись принцы

(чтоб в королевствах не царить),

и что единственный мой принцип:

за всё Тебя благодарить.

За прочность стен, за мякоть кресел,

за этот вечный недосып.

Но если кто меня обвесил,

досыпь мне, Господи, досыпь!

* * *

Как воздух чист, и пахнет снегом.

В тужурке выскочишь худой

развешивать бельё под небом,

насквозь проколотым звездой,

за резкость слов держаться крепко

во избежание тоски

и разноцветные прищепки

цеплять на платья и носки.

Кот, кофеварка, мы

Серый холмистый город – глянешь в окно, и холмы, холмы! –

любишь меня, наверно, за столько-то возвращений.

В маленьком домике спрятаться от зимы.

Всё заметёт, никуда не выйти: кот, кофеварка, мы,

да из соседских банек валят дымы,

а если пурга, то снег залетает в сени.

Непостижимый Бродский – самое то для отшельнической тоски;

на корабельные сосны упало небо.

Всё замело – попробуй теперь от меня сбеги.

Только часы в глубине тишины пошли от твоей руки,

ты подтолкнёшь им маятник («Как вы тут, чуваки?»),

и пусть он качнётся вправо, качнувшись влево.

Сколько с тобой поделено штилей и непогод.

Это естественно, это так просто – быть и не быть твоею.

Но что повторять «люблю», можно пойти в обход,

если и так понятно – ты, кофеварка, кот,

призрачно и реально –

вот же ты,

вот же,

вот!

И обнимаешь, и дышишь мне снами в шею...

Лошадь

Рад ли ты за меня, безразличен, обеспокоен?

Приходи ввечеру, мы лошадь с тобой напоим.

Убредём с тобой в степь – подорожником, ковылями.

Лошадь громко вздохнёт: «Наконец-то доковыляли!»,

припадая к воде мягко-шёлковыми губами.

Горький запах травы полетит от неё клубами.

Полежим на земле, поглядим на дрожащий «ковшик»,

ты погладишь меня по запястью, как гладят кошек.

Луна, Марсель!

Луна, Марсель!

Из леса холодок

потянется по дальним огородам.

Как беспричинной нежностью жесток

ты с женским человеком желторотым,

что чувственной горячкой не болел!

И первые касания неловки.

Я помню теплоту твоих колен

в автобусной пустынной остановке.

Пока дома, поскрипывая, спят,

заласкана обёрнутая в свитер,

от носа зацелована до пят.

Эй, небеса, я счастлива, смотрите!

Внимательней уставься, лунный глаз,

желток яичный, бра пшеничной нивы,

на искренность в сиюминутных нас,

пока друг другом мы нетерпеливы!

Сычам за речкой плакать до зари,

смеяться то пронзительней, то глуше.

Не говори, Марсель, не говори!

Я через время затыкаю уши.

«Не упорхнёшь, другим увлечена?

Ну обещай: дождёшься? Только годик...»

А так-то всё прекрасно.

Но луна,

луна, Марсель!

Она меня изводит.

Мне нравится, что я больна Невами

мне нравится, что я больна Невами

что я Москвами-реками полна

по Волгам на «Кулибине Иване»

плывёт, глазея за борт, тишина

её легко три палубы качают

ей волны плачут брызгами навзрыд

встречают стаи суетливых чаек

и косяки неторопливых рыб

привычно для красавчика занятие –

пленять в тоске глазеющих в закат

и тишина идёт ему в объятья

и плавится, целуясь невпопад

где в синей зыби звёзды ночевали

где нет как нет ни времени, ни дна

мне нравится, что я больна Невами

но глубже всех я Волгами больна

там, где на не-меня меня меняли

и западал диезами рояль

там тишину ль качает, не меня ли

там тишина ли плавится, не я ль

Синица

синица моя, синица

дерево за окном – Гагры тебе и Ницца

встречаемся на углу планеты

руку тяну – нет тебя, где ты где ты

воздух и небо, впадины и пустоты

ты не синица, конечно, но кто ты кто ты

жар по тебе, прохладца

любоваться, злиться и отстраняться

вырезать тебя из картона

рвать на клочки, уходить из дома

перегородки, лаги, полы дощаты

возвращаться, клеить, просить пощады

раскрашивать в жёлтый, голову – чёрным

искать поезда по чётным

ловить за хвосты самолёты

всё моё ты

птица листва октябрь

с ума не сойти хотя бы

сниться тебе, синица

Ты меня уронил

Дыма седая просинь.

Неба ночной винил.

Ты же меня не бросил.

Ты меня уронил.

Разницы, впрочем, мало.

Я раскололась – бдзынь! –

и в одночасье стала

мёртвая, как латынь.

Лишняя, как плакаты.

Мутная, словно власть.

Надо же было как-то

ласковей мне упасть.

И закатиться в угол

к фантикам и носкам –

пусть бы потом аукал,

пусть бы всю жизнь искал.

Ты неси, река

Ты неси, река, труп моего врага

красивый, как мочёная курага

поверху, не поднимая муть

за кудыкину гору, подальше куда-нибудь

рыб не пугай, нежно его неси

пусть ему будет яко на небеси

тихо его покачивай, не бултыхай

на синем носу стрекоза отдохнёт нехай

а я сижу в позе лотоса, оммм

не смотрю даже одним глазкоооммм

вокруг меня бабочки и жучки

в баночке червячки

в лодке удочки и крючки

Я засыпаю

я засыпаю сахаром мальт багаевский и варю

будет на откуп варево золотистое январю

ой не души, январь, не скули, январь

по паре желает любая тварь

у него необычное имя, его зовут Элинвар

у него шарф через плечо, плюнь через плечо, это чёрный кот

у меня его сейф, и я знаю код

я ходила бы с козырей, но не мой заход

как ни жги его, Элинвар упруг

а если его упрут

да нет, конечно, он у меня вот тут

вот тут у меня в глазу бревно, а у него соринка

садись на тортик, вишенка, мандаринка

боливар вынесет двоих, да нет, это же шляпа, а, нет, монета

вовремя снять с огня, не упустить момента

я к нему клеюсь, что ли, липкая лента

вари, горшочек

вари, горшочек

душистый суп из козлиных почек

вошёл в меня, выходить не хочет

а я засыпаю крупой весь пол, выметаю

делаю больно мороженому минтаю

где у него зад, а где перед

ни за что не скажу, всё равно не верит

я засыпаю, чтобы во сне нелепом

побыть для него шарфом, ромашкой, летом

невы

зачем весна среди зимы и оголилась тьма невыносимых вод невы сводящая с ума порывист воздух городской но как увижу тьму так тянет с невского тоской не знаю по кому как тянет эта глубина измерить статус-кво не плачь январская весна тебе-то каково дождём прохожих не мочи на лавку негде сесть а впрочем это москвичи китайцы тоже есть в какой колодец заглянуть чтоб не увидеть тьмы верни мне питер хоть чуть-чуть хоть пёрышко зимы чтоб по проспекту серебро где шнур поёт и стинг а если что нырну в метро чтоб чей-то голос стих укрой земли больные швы и наши имена невыносимых вод невы не ты не я не мы не вы невинна глубина

Бочка

и не дрогнет листом ни дубочка не настанет бубонной чумы если в море появится бочка а внутри запечатаны мы проплывёт мимоходом титаник горделиво пройдёт ледокол только рыбы и всё ни черта нет только ряби морской частокол будем перебиваться печеньем будем щуриться в щель как в окно а куда утечёт нас влеченьем да теперь уж не всё ли равно мы же вместе а значит несите нас дельфины на спинах в эдем мы просеяны в солнечном сите перемолоты в яблочный джем растревожены стайками сельди не напуганы тьмой глубины лишены как положено смерти и на глупости обречены

Дольче

«Гуччи»
Алишер

золотой пыльцой напудрив щёки гуччи заменив на пьер манту поливалки обходя и щётки вычурно по питеру иду а вокруг ни фуры ни фургона ни корявой стрелки на кофчег отчего теперь мне имя мона или сара или гульчечек рафаэлла я а может дольче хмурое кипчакское дитя ненароком задержаться дольше нашу арку так и не найдя навигатор потеряв и компас на замке дверном напутав код бороздить косматый этот космос позабыв какой сегодня год перебрав в шкафу пальто и платья и оставив в локере ключи сколько зиму вдоль невы ни гладь я всё равно курлыкают грачи всё равно на льду жиреют чайки и скрипит телегой бибиси и боярский хныкает в печальке про зеленоглазое такси я из рода фур а может фурий дикое степное существо только петроградный наш меркурий там же где мы бросили его

Я ела корюшку с любимым...

Я ела корюшку с любимым А мимо плыли корабли И небо было нелюдимым Чуть фиолетовым вдали В углу стоял и плакал фикус Любимый говорил со мной В улыбке идеальный прикус Маячил хищной белизной И так хотелось в губы впиться Но корюшка шептала: нет Нет-нет, шептала, ты же птица Лети из сумрака на свет

Поцелуй

вот мы стоим и смотрим на табло в протрузии Казанского вокзала мы только что покинули тепло квартиры где резцы в тебя вонзала где пахло дыней цвета гепатит шампанское осталось лежебокой хозяйка нам навеки не простит медовый запах нежности глубокой а здесь круглогодична синева соляркой так несёт на всю округу ты что-то говоришь слова слова а я ловлю протянутую руку бросаю свой рогатый чемодан отпихиваю твой надёжным задом и думаю за что мне Богом дан чудесный рай на облаке пузатом

Яблоко

между нами молнии и громы между нами тишь и ни гу-гу вести о тебе приносят гномы в домик на кисельном берегу мотыльком порхая в белом платье я смотрю опять идут гуськом может даже не желаю знать я как ты там со мною не знаком как ты там забыл а может помнишь что когда-то пели в унисон как ты там помойных кошек кормишь рифмами прекрасными как сон не меня спасаешь словно рыцарь защищаешь дуешь где болит может даже не желаю рыться в новостях малиновых на вид я поглажу гномов по макушкам угощу щербетом и халвой разбредутся гномы по подушкам захрапят как дизель буровой а в окне огнём займётся даль но не созрело яблоко пока и в углу качнётся гроб хрустальный от нечаянного сквозняка

Асталависта

У мельницы не вызрел бересклет. И что такого, девочка, малышка? Ведь смерти нет и расставанья нет, есть передышка. Сейчас, немного мы передохнём. Не смейся, милая, не передо́хнем. Вот птицы запоют над ячменём – и мы оглохнем! Ведь это Бог играет на трубе, и горний звук ветвится, как черника. Там жаворонки видятся тебе – а ты сморгни-ка. В Его глазах – осенний Геленджик, на лбу Его – от дум благая впалость, и на плече тату «Гагарин жив». Ага, попалась! Пошли нам, Боже, ливня и любви, и птичьего полуденного свиста. Сейчас... ещё немного жизни... и – асталависта.

я знал что всё кончается но ты

сова сова я иволга приём бретельки кеды пуговицы слимы под вишней за развешенным бельём в то лето ночи как гусей пасли мы река полнела точно попадья по облакам рассеялись цукаты трещали очумелые цикады и месяц плыл блестящая ладья в пылу в пыли июльской маяты с утра минуты к полночи толкая я знал что всё кончается но ты ты не такая впрочем а какая не истончишься не устанешь быть сквозь завиток свет божий проходимый мы проросли бы лесом упади мы в любую первосозданную сыть не растворись наш замок из песка не поломайся детскою стопою полоска неба раннего узка как наутилус я хочу с тобою я знал всё испарится наконец исчезнет словно золушка с пирушки растает сон тягучий леденец но не любовь твоя но не веснушки но не ключица ключница звеня в саду осенних ос и винограда я всё забыл скажи что ты меня а впрочем ладно поздно и не надо листвой ложится время на поветь да сколько можно ни пыльцы ни пальца под вечер на песчинки рас сы пать ся я звал тебя не звал ты где ответь бретельки кеды гуси га га га бельё не трепыхается на воле ты месяц забрала в заколку что ли слепые звёзды капают в стога и словно зажигалку к фитилю сова сова я иволга как слышно стекает снова жар с июльских крыш но не слышно не отвечено не лю

Ангелы среди нас

1. Человек

Человек выходит на балкон и заносит ногу на перила. Человеку ночью в телефон девушка фигни наговорила (или правды, разница-то в чём?), и защекотало в носоглотке. Человек все доводы учёл, человек спокойно выпил водки. И когда закинул ногу он, котик в фильдеперсовом оплечье тоже тихо вышел на балкон, заглянул в глаза по-человечьи: «Что, летишь? Ну, доброго пути. Мне бы тоже, но такая жалость – было много жизней впереди, а теперь последняя осталась, на кон всё поставлю – и у-мррру», – и щекою трётся шерстяною. А у человека на ветру крылья распушились за спиною. Или это просто сыплет снег. Девушка звонком пространство режет. И летит над миром человек, и кота за пазухою держит.

2. Малыш

Грузовик за ниточку ведёт ангелок, кудряшки под панамой. У него в кармане бутерброд, собранный заботливою мамой. Белый ангел тянет грузовик, а вокруг – поляны первоцвета. Он давно, наверное, привык доставать машины из кювета.

3. Хирург

Как-то я лежала на столе, и меня то резали, то шили. И когда была я не алле, будто душу мне распотрошили, и ни ног не чуяла, ни рук, голова была пуста, как мячик, я глаза открыла, а хирург под халат устало крылья прячет.

4. Спасатель

Он лежит на пляже в стороне и как будто дремлет, загорая. Но на самом деле он волне грозный повелитель, невзирая на свою плюгавость, худобу. Из воды спасать – его причуда. и морской звездой горит во лбу третий глаз, не видимый для люда. Загорает он не первый век, а над ним, меж облачных мережек, всё летит куда-то человек и кота за пазухою держит...

Ризотто

как ты умеешь ни минуты не ревновать меня ну как и потому и потому ты спокойно свой допьёшь коньяк вальяжно свой доешь ризотто лишь мельком глянув где там с кем и руку мне целует кто там с какой горы какой-то хрен и не касаясь острой темы чуть слышно скажешь мне пошли наутро еле вспомню где мы да здесь на краешке земли лежим на белом одеяле и завтрак ждёт нас впереди и всё на этом и замяли заткнись замри не береди а я не пью всю эту жижу но душу так разворошу когда тебя я ненавижу когда ревную как дышу и где бы мне найти покоя ризотто или коньяка аллах за что же мне такое за все грехи наверняка

Буги-вуги

мы лежим на покрывале слишком близко к носу нос а под нами там в подвале мышь включила пылесос и стиральную машину и заправила кровать скоро муж придёт мышиный будет мужа целовать и кормить его шарлоткой и поить струёй бобра и кружить вокруг походкой от мышиного бедра будет гладить где достанет и снимать что расстегнёт будет муж приятно занят целый вечер напролёт ты мои растянешь руки мол зачем тебя дразню и устроим буги-вуги под мышиную возню

Ну иди

отпустишь как не отпустить и скажешь ну иди за что тебя ещё простить за бабочек в груди они давно из живота перепорхнули в грудь пусть оглушает пустота один теперь побудь один и чтоб щекой никто не ёрзал по щеке в кармане зимнего пальто не гладил по руке в сухие губы не шептал и в ворохе волос тобой на краткий миг не стал не врос в тебя не врос я подожду я погляжу на дождь потом на снег я слов тебе наворожу любимый человек а что слова так много слов их крылья так легки ты узнаёшь мой шаг мой слог скольжение руки и поясок как поясок по шее по спине иди и чтоб никто не бог теперь тебе и мне никто теперь тебе не я смотри поверх и сквозь зови во сне моя моя не брысь меня не брось кто угадает что нас ждёт лишь бабочки шорх-шорх свет погружается в живот тропой белеет шов не уходи в сырую мглу не надо пустоты горчит вчерашнее люблю а ты меня а ты

Чувства

Не потому это так прекрасно, что обо мне. Хотя, конечно, коль обо мне, то прекрасно вдвойне. А потому что нам было жарко на той войне. На том поле боя ты убивал меня, словно брат. Но я оживала стократ и била наперехват. А однажды ты взял и выиграл. Ну, виват. Пусть проигравшему не несут золочёных блюд, и дифирамбы сладкие не поют, но в проигрыше особенный есть уют. Особенный есть секрет: всё не навсегда. Лёд становится паром, а после опять – вода. Вертится правда, как флюгер, туда-сюда. Вот и сейчас. Ты говоришь «привет». Я открываю рот, но ответа нет. Что-то там отвечаю, но это бред. Каждый допьёт чашу свою до дна. И вот что я думаю: чувства – война. Ничего не поделаешь: я у тебя одна.

Любимым именем

и когда лоб ко лбу замираем кажется ты меня не предашь но что будет дальше какая разница выбор уже не наш ведь что будет дальше решать Всевышнему только давно не нам иногда говорю Ему дай услышь меня нет говорит не дам в зелени моей радужка твоя синяя локоны на весу и тогда я смиряюсь и говорю спаси меня и Он говорит спасу рай говорит хотите берите вот только и ад при нём может и отказался какой-нибудь идиот а ты закивал берём и с тех пор лоб ко лбу замираем в комнате и перетекает свет ты хотел спокойной любви но полноте рая такого нет и когда благодати у Бога выменял помни что ад при ней перестань пульсировать самым любимым именем в голове моей

Подарок

это вам – ромашки да поцелуи децибелы, градусы, тарарам а к кому-то скорая – уи-уи по проспектам тащится и дворам фельдшерица нервная, как икота медсестрица тонкая, как игла вот она вонзила свой клюв в кого-то но занозу вытащить не смогла и гремят носилки так безнадёжно кто-то скинул тело, как старый плащ внутривенно капельно и подкожно в новый день вливается тихий плач это вам замки прицеплять на мостик это вам в кафешках цедить весну а душа, что слон мимо шумных мосек, всё бредёт в небесную вышину мимо парков, труб, площадей и арок мимо этой скорой – уи-уи это вам пока ещё жизнь – подарок дорогие, милые вы мои

Иремель

этот твой лёд и виски эта моя Уфа выше на лунном диске тонкая скорлупа вдаль уплывают пабы город во всей красе мы не такие как бы но иногда как все и в наивысшей точке чёртова колеса кажется на кусочки мы распадаемся страх ли в небесной смоли радость полёта ли твой ли психолог мой ли недоработали что нам теперь парижи здесь небоскрёбы ждут ты говоришь смотри же там всё твоё и тут башен мостов и зданий взлётная толчея наших ночных свиданий звёздный кроссворд а я спряталась как в траншею в воск твоего тепла просто уткнулась в шею и замерла