Илья
Будницкий

Детское

Ступеньки нужны для прыжков,
Ужимок, ударов скакалкой,
Песочница – для пирожков,
Ранетки сбиваются палкой,
Под горку летит самокат,
Скрипят карусель и качели,
И садит кота на шпагат
Соседская девочка Леля. –
Но вот появляется мяч –
И столько придумано правил! –
Вращений, прыжков, передач! –
И я напоследок оставил
Проверку на прочность цепей –
Раскованы наши ладони,
Увидишь копытце – испей –
Забвенье спасёт от погони...

* * *

Для равновесия попробуй
Не ласточку изображать, –
Рабочего с киркой и робой, –
Отсюда некуда бежать,

Не лабиринты – подземелье,
Идёшь, покуда держит зелье –
Колосс на глиняных ногах,
Хотя какой титан – титаник,
Читаем – кнут, а пишем – пряник,
И Коцит в пойменных лугах... –

Шалаш в окрестностях Разлива! –
Существованье справедливо –
То приотпустит, то прижмёт, –
И скорлупа небесной тверди
Скорбит о жизни и о смерти,
Сочится вересковый мёд...

И мхи с мокрицами по скалам,
Как будто папоротник алым
Ожёгся цветом, почернел,
Берёшь алмаз – и липнет сажа, –
Откуда в подземелье пряжа,
За Стиксом – ласточка и мел?..

Удушье – признак коридора,
Не бык сразил тореадора –
Подстерегли из-за угла. –
Бесславно? – суетно, обычно,
Существование привычно,
Как для бессмертия – игла.

Подразделяемо на хляби
И топи всё, что ниже ряби,
Что выше – холодом скуёт,
Держи кирку, топорщи робу,
Меняй картавого на Кобу,
Песок разменивай на лёд. –

Существование – заразно,
Безобразно и безобразно, –
Торгуешь воздухом чужим –
Он больше, чем твоя держава,
Меж берегами – переправа,
От равновесия бежим.

Из цикла Верхний Ис

Оконце в наледи, узорах,
Продышишь – и лошадкой в шорах
Трусишь, сминая колею,
Неверно, прянично, ажурно, –
Летишь аккордами ноктюрна,
Как по крахмальному белью.

А справа, слева – роща, чаща,
Сороке трудно – всё – блестяще,
Ни утащить, ни схоронить,
Февраль сияет небосводом,
И я иду по белым водам,
И след – оборванная нить.

За ней ли, перед ней иголка –
Не распускается ермолка,
А там, где наледь – полынья.
Проваливаешься в сиянье,
Повсюду зимнее ваянье,
И перекличка воронья.

И ты – горошиной, орешком,
Невозгораемым полешком,
Поёшь дыханием, собой –
И то, что в воздухе морозно,
Звучит, как будто слишком поздно
Идти за бездной голубой...

* * *

Как разглядеть не логику – тропу?
Не место, где поставите стопу,
Но действие, цепочку предпочтений,
Нет прихоти – есть чувство соверше…,
Нет гербовой – мы пишем на верже,
Вступая в секту мыслящих растений. –

Кто думает, не зная – еретик,
Свобода вызывает нервный тик,
И рвотные позывы – филозофы,
Не тернии помехой, но божба,
А если где и водится судьба,
То разве что в окрестностях Голгофы. –

И выбор, как по Проппу – невелик –
От мытаря, меняющего лик,
До вора, проходимца, казнокрада,
Наместника, убийцы, палача,
Предателя, свидетеля-грача... –
До наших дней под сенью снегопада. –

К чему гордиться горечью во рту? –
Перед глазами девушки в цвету,
И памяти не нужно отражений,
Поэтому не зеркало – пурга,
Растения окутали снега,
И я иду тропою заблуждений. –

Куда она ведёт? – на целину,
Я логике искомое верну –
Ту связь, что возникает за спиною,
Где заметает саваном следы,
И рябь неотличима от воды,
И зеркало становится стеною.

Прекрасно! – если свет неразличим,
Останется лишь то, что мы кричим –
Тень звука, тень дыхания – хрусталик,
Как заповедь – придуманному верь,
Как арка или запертая дверь,
Как месяца начищенный рогалик...

Музыка из музыкальной шкатулки

Снег утопает в холодной воде,
Медленно и неохотно,
Чтобы, пропав, оказаться нигде,
Там, где свеченье бесплотно,
И музыкальной шкатулки центон, –
Бедная чёрная влага,
Льдинки кружащейся тающий звон,
Талых ожогов отвага, –
Всё повторяет высокую но... –
Из глубины окликая,
Там, где последнему снегу темно,
Где Атлантида морская... –
Не отыскать ни следа, ни письма,
Ни отпечатка ладони, –
Вот и кончается наша зима,
И растворяемся, тонем...

* * *

Приложи подорожник, что ли, –
Как в двенадцать, тринадцать лет, –
К сорока привыкаешь к боли,
Делишь будущее на доли, –
Каждый вдох оставляет след,

А потом, погружаясь в Лету, –
Сладко ль дышится под водой? –
Вспоминаешь одну примету, –
Если свадьба случится к лету –
То в пыли поживёшь, седой.

Вот и сердце стучит из рёбер,
Скоро твой завершится роббер,
После трёх – на кону зеро,
Подорожник в прожилках, точках,
Подорожная в узелочках,
Башня рушится, как в Таро...

* * *

Стрекочет «Зингер», ливень за окном,
Что Эйзенштейну было полотном, –
Узилище, чистилище, отстойник,
Арахна и рисованный камин,
Для выпечки используемый тмин,
По бедности неприбранный покойник.

Серым-серо – какая светотень? –
У бабушки от «Зингера» мигрень,
Ни краски в том, что было чёрно-белым,
У кошки виден каждый позвонок,
Картошка распирает чугунок,
И так уныло в доме опустелом,

Как будто жизнь – за тридевять земель,
А здесь – корабль, посаженный на мель,
Счастливцы, что в ненастье уцелели,
Но что ж они не радуются дням,
Горящим в тусклых комнатах огням,
Расколотому чайнику из гжели? –

Их занесло далёко-далеко,
Им тяжко всё, что внукам их – легко, –
Привычны пихты, кедры, можжевельник,
От юности – ни света, ни примет,
И только дождь, как сломанный предмет,
В свои пределы вписывает ельник

И стрёкоты железной саранчи,
Под кошкой – половик и кирпичи,
И бабушка зовёт дикарку – Муркой,
На форточке – отметины когтей,
Припав к земле, как некогда Антей,
Она дрожит всей бедной серой шкуркой...

* * *

Так что я назову соблазном? –
Боюсь, мы говорим о разном –
«О пище, плотской иль иной,
О громкой славе жестяной,
О женщинах и о вине... –
Пусть перечень сгорит в огне, –
Восстанет, вечен, как народ,
Что липнет дёгтем у ворот...»

Меня манит другой порок –
Заглядывая за порог, –
Не возвращаться в круговерть,
Где, повторяясь, жизнь и смерть
Дарят нам чувство новизны...
Перебирая явь и сны,
Остановиться на зеро. –
Гори, Финистово перо...

* * *

Трудно ли совмещать смертное и земное,
Вымученно прощать, жить со своей виною,
Думать о рубежах, помнить о всех любимых,
Комнате в гаражах и одиноких зимах –
Наших, до сорока, горлышко от портвейна,
Падалица горька, даром что не семейна,
Впрочем, когда один – проще смотреть на звёзды,
На хоровод из льдин, и возвращаться поздно,
Пауза – разговор – пауза – междометье,
На гараже затвор, на рубеже – столетье,
Тускло издалека, или вблизи – прозрачней? –
Выдохнуть до звонка в очереди барачной...

* * *

Я смутно помню – Фамусов в Крыму,
Не чужд искусству, дом его просторен,
Бездетен и не служит никому,
Слог выспренных речей высокогорен –
«Отечество, Народность, Государь»
Сошли на нет, сменились на – «Отчизна,
Гори над мостовою, как фонарь,
Как кораблей мучительная тризна...» –
Косноязычен, точно троглодит,
По-прежнему опора и надёжа,
А то, что от речей его смердит –
Известно, что молва с помойкой схожа. –
Он через век войдёт в авторитет,
И сердолик пожалуют сердечно
Тому, кем дым отечества воспет,
И пена Крым охватывает млечно.

Satorarepo tenet opera rotas

Аркаше Застырцу

Замкни спираль, закончив кругом,
Арепо, двигаясь за плугом,
Чертил не лемму – прецедент,
Бессмертие – внутри квадрата,
И в том спираль не виновата,
Что изменяется акцент, –

Кругом коровки и фиалки, –
Учиться лучше из-под палки,
Умножим, потирая зад,
Виток на квадратуру круга,
И, если знанье входит туго,
Вернём потёмкинский фасад –

Там в окнах свет прогресса ради,
Круги сбегаются на глади,
К истокам – чудится – в маразм,
Перевернулся мир беззвучно,
И там, где мы пахали тучно,
Непроходимость и миазм.

Одни мотивы и сюжеты, –
Дойдёт ли Чацкий до кареты,
А Грибоедов – на Кавказ,
О всём ли спели на латыни,
Как славно пашется в пустыне
И как спираль меняет нас.

Кто хром, кто в бронзе и граните,
Кто затерялся в реквизите,
В последний бред вплетая Керчь,
Ушёл от насморка и Лема,
И после леммы – теорема –
Откуда возникает смерч:

От бунта? радуги? цветочков?
Как по спирали молоточков,
И вместо музыки – тук-тук,
Стучит квадрат, челночный метод,
Тот мир меняется на этот,
И остаётся мерный звук.

Прими, что мы с тобою – были,
Что на спирали столько пыли,
И этим сохраняет след,
Трава пропахла нафталином,
Его предпочитая глинам,
И мы касаемся побед.

А что дорога? Грязь, изгибы,
Не то Мальдивы и Карибы,
Не то Чернобыль или Мга,
В пути нам не до передышки,
Живём от вспашки и до вспышки,
И ветер гонит на круга.

«Руфина в простоте своей…»

В буколике я вижу диссонанс,
А Пушкину мерещился романс,
И проступали Мусоргский и Глинка,
Там зелень ядовита и горька,
Прелюдия с повадками хорька,
И панталоны льстят, как анонимка,

Так выпуклы, что я не пастушок,
Культурный вырабатывая шок,
Бежит ручей и преломляет кущи,
Не замечая всадника, что блед,
Пастушку зазывая на обед,
Приплясывая в зелени всё пуще,

Из музычки выламываешься,
И верить после свастики нельзя
Фарфоровым и фосфорным наивам,
За Пушкиным – Платонов и Соро…
И кущами роскошствовать старо
В попытке унаследовать счастливым.

Нас минуло «Мария леан тре...»,
Так дышится полену на костре,
Иван теля допас до заговенья,
Кукушка дотянула до высот,
Изрезал отдыхающих осот,
И на часах ни века, ни мгновенья.

* * *

Когда торжественные ели
Качнутся в небо и замрут,
И сочтены, как дни недели,
Из притчи, вложенной в Талмуд

Все поученья и морали,
И, как ни чужды пасторали
Суровой северной красе, –
И я любуюсь, замирая,
И жизнь кончается, сгорая,
И отражается в росе.

А мне бы ветренней и проще, –
Полянку обнаружить в роще,
А там – смородиновый куст,
И одичал, и лист с изнанки,
И у корней растут поганки,
Но как лепечет – златоуст!

Шумите надо мной, дубровы,
Несите лиственное слово,
И хвойным заполняйте дол,
Дичает тропка и опушка,
И огневушка-поскакушка
Давно не меньшее из зол.

И со скалы сбегает влага,
И ели не меняют шага –
Их рядом больше, чем берёз,
Свинец пронизан нитью грозной,
И оборачиваться поздно,
И надо ли – ещё вопрос.

* * *

Шумит вода, сбежав по склону,
И весь простор необозрим,
Уснул Эол, припавший к лону,
И мы над скалами парим.

Всё ниже нас, под облаками:
Дороги, пастбища, луга.
И только камень в скудной гамме
Вознёсся к нам, под облака,

Вернее, временным соседством
Ничуть не потревожив сна,
Он сам является наследством
И в те, и в эти времена.

И дни бегут, и боги жаждут,
И мы хотим иных словес,
Но вновь поднимемся однажды
Из подземелий до небес.

* * *

Взгляд наблюдателя скользит по облакам,
Верхушкам сосен и еловым стрелам,
По скалам и спускается к пескам,
Кустам, реке, что как прощанье в целом,

Всё ж фрагментарно, время – не чулок,
Но так сползает в трещины и норы,
Как всё стихотворение – в предлог,
Что обернётся точками опоры,

Когда-нибудь, когда-нибудь потом,
За радугой, за светом, за любовью,
Чеширски улыбнувшимся котом,
За ниточкой, приставшей к изголовью,

За взглядом, завершающим обзор,
Отбросившим дыхание, как сор.

* * *

Как пахнет человеческим теплом, –
Так волны мерно бьют о волнолом,
И птица из гнезда не улетает,
Сидит себе с птенцами под крылом,
И пробует пространство на излом,
Но в воздухе чего-то не хватает.

Так дети, заигравшись под столом,
Вообразив, что борются со злом,
Клеёнку-скатерть стягивают на пол,
Всё битым обращается стеклом,
И в угол деток ставят поделом,
Но хочется в жару, чтоб дождик капал.

Так птенчик вылетает из гнезда,
И кажется, зовёт его звезда,
Пусть холодно, и ветрено, и зябко,
И полнится дыхание огнём,
И нечто человеческое в нём –
Гусиная скукоженная лапка

Воды, инверсионного следа,
Но разве ждёт от космоса вода
Крыла из тьмы, укрывшего, из детства,
И помнится блаженное нигде,
Спасающее в детской суете,
Единственное, собственно, наследство.

«Наука любви»
Овидий

Науки нет, есть чистый произвол,
Монах притом скорее синий вол,
Ну а поэт – мечтатель-теоретик,
И Фрейду места нет среди холмов,
И женщина – не символ, но улов,
И верен лишь кругам перипатетик.

Он дальше эстафету передаст,
И разойдутся кто во что горазд:
Кто Ад создаст, кто цирк – и всё кругами,
Кто церковку поставит на холме,
Кто усомнится в собственном уме,
Кто с вечностью сойдётся берегами.

А женщина окажется вовне –
Не с Фрейдом же ей быть наедине,
И не с Христом – бесплотное порочно,
Чистилище и ад нагородит,
И греки позабудут Афродит,
И флейта заиграет водосточно.

Железная, на кожаной – табу,
И я не от Овидия гребу,
Но от ребра и им взбиваю пену,
И, как свою любовь ни назову,
Но к ночи жду в свидетели сову,
Что видела Прекрасную Елену.

* * *

У зонтика раскраска под змею,
И я, хотя не пью и не курю,
Крутнув его, не гусеницу вижу,
Но пробую Алису разглядеть,
Хотя бы на двадцатую, на треть,
На то, что в детстве истинней и ближе:

Пустые банки, кроличьи усы,
Австралию до белой полосы,
Рубашку то гриба, то королевы,
Внезапное гудение шмеля,
Июньский полдень, свиту короля,
И платьице приснившейся мне девы.

Оборочки, полоски, поясок
На зонтике бегут наискосок –
Почти волчок, и дождь добавит звука,
Гуди, мой полдень или шелести,
Мы вместе, чтобы время провести,
И это, по Овидию, – наука.

Из детства все каноны красоты,
Бежит Алиса – помыслы чисты –
За кроликом, грибами, чудесами!
То песенки врываются, то бред,
А времени до нас и дела нет,
И дождь идёт над зонтиком часами.

* * *

У комнаты рассохся потолок,
И доски над камином почернели,
И впору сочинителю эклог
Заговорить о собственном пределе,

И эхо дней всё дальше и слабей,
Над потолком ещё этаж и крыша,
И слово – улетевший воробей, –
Поёт любовь, но я уже не слышу.

Безмысленно любуюсь на огни,
На саламандр, бегущих по камину,
Былым огням подобие родни,
Перебираясь к старческому сплину,

Когда среди толпы ты одинок,
И девушки невинны и бесплотны,
И в трещинах забвенья потолок,
Тяжёлый, как великие полотна.

* * *

Стоишь и смотришь, смотришь и стоишь,
Любая кошка там же, где и мышь
Находится – где кончилось движенье,
Сюжет не в том, что мышке всё равно,
А в том, что они статуи давно,
Примерами закона притяженья,

И ты вослед почти окаменел,
Меняя то ли музыку на мел,
Не то слова на бытие и взгляды,
Не правда ли? – конечен результат,
А что центоном выйдет из цитат,
То станет степь и музыка цикады.

При чём здесь мышь? – она уже в тени,
А вот для кошки что ни сочини,
Всё будет степью, лесом или домом,
И я слежу движения хвоста,
Лакуны заполняет пустота,
Как музыка в пространстве незнакомом.

А дом скрипит и дышит, как слепой,
Когда стада идут на водопой,
Домашние, набегавшись, уснули,
А те, за кем смотрели, разошлись,
Выходит, что движение – не жизнь,
А только то, что различаю в гуле.

* * *

Ещё в тарелке прописи салата,
И соусник стоит полупустой,
И ты ещё ни в чём не виновата,
И я не попросился на постой,

И не ушёл, не ведая сомнений,
Всё впереди, как горьковское дно,
Как утренняя жидкость из солений,
Собачьей свадьбы красное вино,

Свободы безъязыкая лампада,
Иллюзии чадящие костры,
Что в юности казалось сердцем сада,
А оказалось правилом игры.

...ещё на кухне моется посуда,
В четыре убирается руки,
Как будто мы приходим ниоткуда,
А кажется, что шли из-за реки.

* * *

Ивану Тургеневу

Пока мы живы, нет итога, –
Узлы, околица, дорога,
То разорённое гнездо,
То протекающая крыша,
Скелет в шкафу, альков и ниша,
Любовь Полины Виардо,

Ложащаяся белой прозой,
А музыке остаться позой, –
Альков и в нём калиф на час, –
Какие письма! – стиль и почерк,
А там, где будущее – прочерк,
Ни ручек, ни прекрасных глаз.

Итоги? – классика и бюстик,
Калины одинокий кустик,
Иных столетий колорит,
Итак, она звалась Полина,
Но в прозе это слишком длинно –
Мне больше Ася говорит.

Окончен путь, разрублен узел,
Герой к закату слишком грузен,
Другой напишет пьесу «Бег», –
Никто не ведает сюжета,
В пути на всё хватало света,
На наш и двадцать первый век.

* * *

Компания, в которой мы сидим,
Скорее эфемерна, чем реальна, –
При свете дня развеется, как дым,
И развернётся ком дорогой дальней,

Где мы случайны, как и наш приют,
И дружба мимолётна и конечна,
И птицы незнакомое поют
О вечном – ну о чём ещё? – о вечном.

Как хорошо, что мы ещё в тени,
И пробуем – краплёное? сухое?
И кто-то произносит: не гони,
Нам далеко до вечного покоя.

Компания, в которой мы сидим,
На снимке остаётся неизменной,
Как отпечаток света во вселенной,
Оставшийся навеки молодым.

«Разговоры в царстве ещё живых»

Е. В.

Мы строили дом из тумана,
Из белых, истлевших одежд,
Беззубой романтики Глана,
Исполненных власти невежд,
Галактик и бури в стакане,
Вне быта – констант мировых,
Застывшей росы на поляне,
Как в царстве уже неживых,
Где тень, отголосок – опора,
Где вера в бессмертие – щит,
Достроим – и встретимся скоро,
Как поле, осина и жид.
Спроси – почему не берёза?
Отвечу – а в доме туман,
И только в фундаменте проза,
И мы сочиняли роман.

...детишками строили замки,
Песочек намок тяжело,
И выросли, вышли за рамки,
Как чудо и меньшее зло.

* * *

Где памятник Тургеневу с Муму,
И лилия – Атосу и клейму,
Отец Онуфрий, область обходя,
Подростка учит жизни и судьбе,
И крыса охромевшая в гербе,
И сетка от падений и дождя.

Бессмертие в сюжетах мировых,
Гудочках и колясках паровых,
Дагерротипах, резах по меже,
Доверии прирученных живо.
Аббатах Фарио не то Прево,
В России – в подпоручиках Киже

Не выше лейтенанта сапога, –
Герасимом мне жизнь не дорога,
Но сердцу не прикажешь, коль тонуло,
Зато горит Фламандия в крови,
И пепел поглощая визави,
Ты говоришь – Офе… – нет – Мариула.

В Таюткином колодце малахит,
И дерево на камне, что рахит –
Но дышится, и крона кружевами,
И ты растёшь до старости, как ёж –
Смотри на крону – что с неё возьмёшь? –
И детство, как зерно меж жерновами.

Так с кем себя в конце отождествишь? –
Меня вполне устраивает мышь,
Что сыр-Луну грызёт без остановки,
К тому же любопытство не порок,
И я свободу запасаю впрок,
Не ведая ни сна, ни мышеловки.

* * *

Я взял конспекты у Вергилия,
И шёл, как Данте, по следам,
Поскольку Ад и Рай – идиллия, –
Пусть чуждо разуму насилие,
Я тьмой истории воздам,

Коль светом – тянет достоевщинкой,
И счастье в мифах сразу с трещинкой,
Под влагой – сероводород,
И страсти чаще Дориановы,
Чем Апполоновы и Пановы,
И, где чистилище – народ.

И суд – из жён, картинно плачущих,
Их лёгких слёз, любви не значащих,
Зато овалы и круги,
Сюжеты – Бегом с Балаганчиком,
И блокогорьковатым мальчиком,
И рядом с лестницей – ни зги.

Внутри идиллии – вселенная,
Как ад и рай обыкновенная,
Пойду писать на бересте –
Там дёготь в каждой червоточине,
И все сюжеты на обочине,
Как окантовка на кресте.

Не вверх и вниз – пора за чтение,
У врат закончилось смятение,
И ты идёшь, идёшь, идёшь…
Кругами? – по прямой овоида,
И влага на глазах без повода,
Тропа кончается? – ну что ж.

* * *

Скоро снова зацветёт жасмин,
Сразу за калиткой, справа,
Я пробовал заваривать его лепестки,
Но аромат уходит, не остаётся в напитке,
Можно и это принять за урок,
Но я думаю, что дело в другом –
Просто больше не хочу, чтобы болело сердце,
Не всякая боль – во благо, вообще никакая,
Поэтому просто перечисляю для себя:
Сегодня цветёт верба
и бежит по стволу берёзы сок,
Пришли подснежники – их лепестки
такие же бледные, как и у жасмина,
Потом зацветёт черёмуха и весь день
в огороде будет слышать птичье пенье,
Затем быстро-быстро распустится жимолость,
и только потом – жасмин,
Одно за другим, и придёт очередь
сирени, разнотравью,
И я войду в лето. Без жалости к себе
и без ностальгии по прошлому.
Я так люблю лето.

* * *

К чему благодарить за нелюбовь? Бессонницей разлуки не оплатим, В чужих глазах преображаясь татем, Дотянем до забвения и снов. Небытие не сравнивай – грозит Исчезновением прикосновенье, Не то чтобы кончается мгновенье, Католиком становится гусит, Но занедужишь – вечность пролегла Меж утренней до звона тишиною И нынешним покоем и виною, Что черт лица не различает мгла, В которую всё глубже погружён, Кто безоружен и вооружён.

* * *

Что замкнуто – не герметично. Неразличима изнутри, Звезда, пульсируя циклично, Как с керосином фонари, Как пузыри немого газа, Как жизнь и смерть без перемен, Как ионическая ваза, Хранящая забытый тлен, Растёт и тает, убегая. Пространство полнится пустым, Былой разрыв необратим, И впереди звезда другая, И тьма другая впереди, Которой душу отведи…

* * *

Сизифова задача у руки – Материи касаясь постоянно На рубеже изъяна и обмана, Где письменность играет в поддавки, Учиться различать материки – Лемурию преследует Гондвана, Рвёт Атлантида лоно океана, Гренландию распяли ледники; Разменивать руно на пустяки – Не по размеру оборотню шкура, Гомерова трагедия лемура – Равно непостижимо далеки Те версии творения, где дно, Рука рисует гору, не пятно.

* * *

Когда бы всё закончилось войной, Мы мир бы приукрасили флажками, Что фугу разноцветными мелками, И скатерку из тряпочки льняной, Некрашеной, застиранной до спирта, Украсили изысканной каймой – Воспоминанье запахами мирта Твердило бы, что хочется домой. Но главное – отсутствие примет, Кому они нужны во дни затмений? Всё меньше слов, и хор местоимений, Атлантом опрокинув фиолет, От радуги оставив берега, Творца рисует в облике врага.

* * *

Отыщи-ка у греков календы, На попятные стрелы смотри – Наконечники, что сколопендры, Разрывают песок изнутри. Всё равно пересушено, сухо, Хор обрушился звуком к басам, И летят раскалённого пуха Голоса к небесам, небесам… Ничему не дано возвратиться, Только след и нелепая зыбь, Не стрела промелькнула, но птица, Это ласточка, скрип или всхлип, Это сомкнуты воды без счёта, И песок, как сгоревшие ноты.

* * *

Достаточно ли сил у девясила? – Безоблачна мокрица и мокра, Кислица лес трилистником кислила, Душица неестественно добра, Боярышнику пережить боярынь, Смоковнице на фиги изойти, Пырей в саду, что деревенский парень… – Пустырник – ненадолго отпусти… Не корень зла, но золота и злата, Черемуха – где чермно и черно, Ума у подорожника палата, И ноготки законами Карно Цепляются за воздух и подзол, Как будто память – меньшее из зол.

* * *

Мышиный слышен цокоток И шорох осторожный, День повернуло на восток, И спрятать невозможно Высокий потемневший сруб, Туман над ним пологий, Дымок дыхания от губ, Омелу на пороге, Пустую комнату внутри, Немую жизнь снаружи. На мышеловку посмотри – И чья пружина туже? – Твоя? – кончается завод, А мышь восход переживёт.

* * *

Мы будем жить не в городе большом, Не в маленькой деревне у реки, Где звуки, заплетаясь камышом, Впадают в речь, как в детство старики, Не на песках, где пляшет бедуин И где считал барханы звездочёт, И не в горах, меж ледяных руин, Где капля точит камень, нижет счёт, – Глухом бору, безмолвии лесном, Где наша речь – что в заводи блесна, История вдруг оказалась сном, Но ранним утром часто не до сна – И мы пойдём рыбачить с малышом, Где звуки зарастают камышом.

* * *

Ты – непереводимый нотный знак, Вполне необязательный мотивчик, Внушающий доверие счастливчик, Не сельдерей и прочий пастернак – Фальшивить не с руки тому, чей вкус Божественно и нежно безупречен, На этом я заканчиваю речи, Не обозначив формулой союз. Хотя добавлю – дни слились в года, И времена над нами пролетели – И выше нас стоят у дома ели, И далеко сбежала та вода… Холмы растут не камнем, а травой, И ты со мной, и я ещё живой…

* * *

Чернильно ли, сервильно ли? – с душком, Угодливо, слоновьи толстоного; Охаживаю обух плетешком, Сечением корячится тренога, Лист опадает, кончен хлорофилл, Художник заболел объективизмом, Заштриховав стоянку дрозофил, Потребное для преломленья призмам Уже давным-давно в полупоклон, Убоинка попахивает явно, Но линия раздела своенравна, Не крайности берёт за эталон – Саму возможность разделить наш быт, Склонившийся не ранен, а убит.

* * *

ступать по плавкому асфальту, по раскалённому песку, сминать ракушечника смальту, на плоскодонке плыть к мыску по камышовому лиману, и вдруг – темнеет глубина, нырнёшь – и не достигнешь дна, поверхность в травах, что поляна – коснётся рыба ли хвостом, зацепит стеблем и листом – пугаешься – и вверх, к жаре, на голубое в янтаре... И безмятежностью полны Анналы будущей войны.

* * *

Я склонен к роскоши избытка, Горячке в чувствах, мотовству, Не предлагайте мне напитка, Что, словно палую листву, Притопит жизнь мою, притушит, Очарования разрушит И ожиданье разобьёт... Не тот меняется, кто пьёт, Но тот, кто более не мучим Ни жаждой страсти, ни огнём, Я забываюсь ясным днём, Рассвет предпочитая тучам... Мозг излучает альфа-волны, Не достигая рубежа...

* * *

А всё-таки – волшебные слова – Медвежья полсть и волчья душегрейка – Из детства приплывают острова, Мерцает малахитовая змейка, За Огневушкой расцветает луг, И с радуги спадают самоцветы Бубенчиками с бесконечных дуг, Как будто вырастающих из Леты... Ничто не исчезает без следа, Пока в душе волненье остаётся, Так в ясный день горит звездой вода, На самом дне глубокого колодца. Наклонишься – и снова так темно, Как будто повторенья не дано.

* * *

«Я без тебя скучаю так дико, Точно в петлице у трупа – гвоздика...» Свежа ли память по гвоздикам, По чёрном имени – тюльпан? – Скорбеть оставьте в полудиком Самосожженье паркопан – И время вырастит провалы, Залечит юности трагизм... – И красных маков покрывало Как совершенный эгоизм, Не перейти порой цветенья, И бой с багрово-алой тенью Закончится победой снов, Как сотрясателей основ. – А там, внутри – такой простор! – И будущее – сущий вздор.

* * *

Пора и мне составить каталог, Отдать долги и обозначить рамки, В эклектику добавив низкий слог, Как новые ворота в старом замке, Или навоз и запах от носков, – Роману быть возможно из кусков, жизнь делится послойно или грубо, – То Лорелея, то воронья шуба. Напиток из кастальского ключа Меняется при выдохе и вдохе. Глоток – и муза в роли палача, Второй – и ты в исчезнувшей эпохе. Чудесно и чудовищно – одно, Не говори – разбавлено вино.