Виктор
Волков

* * *

В круглосуточную кутерьму,

В путь, прото̀ренный сердцем, влеком,

Никогда я, поди, не пойму,

Что скрывается за пустяком,

За астралом услужливых глаз

В передряге, борьбе за кусок...

Разрывается дюжий фугас:

Я на цыпочках шёл, но не смог

Вновь избегнуть всеобщей беды.

Собирай теперь кости, не плачь.

Отороченный гневом палач

Замахнулся над ликом судьбы.

Ты нарви ему ягод, налей

Молока неглубокий стакан.

Он продал меня, как Берендей,

Второпях наточив ятаган.

Всё теперь на местах, как должно.

Волк наелся, резвится овца.

Досмотри же его до конца,

Этой жизни смешное кино.

* * *

В меня сослали Бога:

под селезёнку, в горло

постукивает посох

Его живейших нужд.

Таким сегодня стал Он,

Спаситель Иегова,

что распирает люто,

и плачется к тому ж.

Я посещал трамплины,

вокзалики, батуты,

пытался в синий тазик

Его – с наивным «бе-е-е».

Меня Он однозначно

нарочно перепутал:

на кой небесной глыбе

рифмующий плебей?

Чем чёртики не шутят?

Отяжелели локти,

луна стреляет прямо

в коленный мой сустав.

Я весь теперь покорно

сплю на автопилоте,

ничуть не удивляясь,

ни капли не устав.

Не поддаётся мне уж

рука моя, ресница,

залысина, и даже

кивающий кадык.

Заутреню отплакать?

Скорей перекреститься?

Не знаю, я к такому,

ей-Богу, не привык.

Но что же при кончине

произойдёт, когда я

свою земную особь

намерен буду... Как

прикажет понимать Он?

Душа его святая

умрёт, или оставит

себя? Наверняка!

Тогда (я рассуждаю)

мне повезло не слабо,

ведь Он со мной сроднился,

на каплю пусть, на блик...

Меня рожала в муках

Пречистая Светлана:

кто знал, чем обернётся?

кто слышал вещий крик?

Далась тяжеловато

Ему такая ссылка –

то не в бреду Голгофа,

не крошечный Синай.

По всей Руси я ловко

стихи свои рассыпал:

не отвернись, молодка,

учи, запоминай!

Во поле боя

Ты похожа на примочку:

(обнимала раньше марля

тканью платьица твой жребий)

в рану прыгаешь легко,

и такое наважденье

ощущается... по телу,

то ли кавалькада дрожи,

то ли – не дано понять.

Раньше раненых повсюду

на щербатые дороги

выносили – было много

у тебя своих забот,

а теперича никто ведь

не болеет, все здоровы.

Что прикажете, синьора?

Я могу ведь, я могу...

Вот лежу перед тобою,

вот открытая, вот рана,

госпитальная такая;

ты мечтала? не скрывай!

Ну давай-ка, ну давай-ка,

или я за ради шутки

финку ржавую под пузо?

Иль подстреленного бред?

Эх, минутное, пришло ведь,

облегчение... Засну ли?

выйду ли во чистый город,

к ручейкам дорожных троп?

Вот и рифма подоспела,

только так, под видом пули,

с финкой в темноте фантазий,

и вторая вот, и гроб.

Всё-таки не перейти мне,

с мученической гримасой,

в ТЕ края, где ламы ночью,

пляшут, на горбах держа,

в земляничном фейерверке,

всю родимую дружину,

братцев, копьями увитых...

Почему же, госпожа?

Я лежу не в тех колосьях?

Смелости мне не хватило?

Все свои деньки боролся

с вонью холостого зла...

Или ты меня куда-то

неизведанною силой,

да в не те края, синьора,

госпожа моя, спасла? 

* * *

Глумливый выкормыш, по чаще я

Бродивший, вдалеке от взоров,

Где осень – исповедь звучащая,

Где дуб – осоловелый боров,

Где белка у ветвистых виселиц,

И лишнего не увидать штриха,

Где липнет стих к плечу стиха,

Хотя, кому, спрошу, дались они?

Ни Бабушке Яге, ни Лешему,

Ни толстозадым медведям,

Я не сказал, что ночь повешена

На заскорузлых площадях,

Что мы на неземных правах,

И не сыскать тропинки близкой.

Початая ногой трава -

Расстеленная Богом миска.

Не мертвецы прокукарекали

В груди свой отклик заронив,-

То грозы грозными абреками -

Они!

За палки, как за копья – хвать мы,

И в небушко давай махать,

Догладывая потроха

Берёзовой, счастливой свадьбы.

Лесное... Покидаю... В город.

Зачем? Ответ вдали маячит.

Не скоро я вернусь, не скоро,

По мне скулят блатные клячи.

Прощайте, дятлы, кабаны,

Косули, ёжики, лисята.

Не вами сердце моё взято,

Не мне вы, дикие, верны...

* * *

Горностаевым страхом прижат к траве,

Отстрадав оскорбленья, ползу я в глушь.

Если хочешь – сама убедись, проверь,

Если хочешь – побег нарушь.

Когти дико впиваются в молочай,

Зубы точатся о слюну.

Если хочешь – на том берегу встречай,-

Я обратно не поверну.

Не Психея вынудила к тому,

Не бастард напугал остриём.

Если хочешь – останься. Отдашь кому

Всё добро, всё добро своё?

Челобитные – слышу – уже звенят:

Неугоден побег Творцу.

Если хочешь – выдай толпе меня,

И доставь без сил ко дворцу.

Только зяблик подмигивает из куста:

Целомудрен, вертляв, пернат.

Мы бежим. Объявляют по всем постам,

Как я глуп, и как ты верна.

Зимняя сказка

Необходима страшная метель, безлюдье, полночь, роща в три берёзки, лошадка, что дотуда доберётся, и впереди мелькающая тень. Я в эту сказочность готов войти ежесекундно, только б не мешали, – позвольте лишь вздремнуть на полпути, слегка засомневаться на полшаге. Уж вздрогнул я, спустя привычный храп, с извечными тревожностями: «Кто тут?» – но в глубине души до смерти рад тому, что хруст мерещится и топот. Покрыта белым снегом вся земля, – тропинка впереди, по ней спускаться, – ещё мгновенье – и не будет сказка от надоевшей жизни исцелять. Та тень, что в чаще прячется, вон там, сгоревшая дотла в морозах жарких, ворчит: «И где ж ты без меня летал?», винит: «Не ври, ведь не за мной бежал ты!» Сейчас мы станем целым, да, одним, уступим снег взаправдашнему лету, – для нас палящие наступят дни, не будет шанса выбраться из склепа. Тогда скорей пусть исчезает всё, стирается волшебный сон, как не был, – ещё есть силы, чтоб разжечь костёр из пороха оставшегося снега. Мы обретём покой, ночная тень, в безумстве перекрещивая руки, – и пусть кострами страшная метель вокруг нас хоровод предсмертный крутит!..

Иная жизнь

Прислушивайся к визгам, хрипам, к истошным крикам, к шипениям, свистящим рыкам, ко ртам открытым, – к тому, что задевает слух твой (я сам как ухну! как ангелом ворвусь на кухню! как на пол рухну!) Запоминай малейший шёпот: вот здесь мышонок хвостом шевелит меж решёток, лепечет что-то, – а рядом, невзначай как будто, на наших буквах, свистит двойник твой, наглый бука, с барахты-бухты. Прислушайся, пойми, запомни: есть мир подпольный, он затопляем, словно пойма, безвредным пойлом, – полно в нём ёрзаний, рычаний, молитв печали, помалкиваний вслух ночами, вороньих чаек. Среди всего свой голос вспомнишь, он бдит, как сторож, – в забытый час, в глухую полночь, метнись на помощь, верни душе своей себя же, – пусть крепко свяжет вас, непохожих в чём-то даже, нить жёсткой пряжи. Так вот: верни себя немедля (сам не сумел я), услышь свой вопль беспримерный, восстань химерой, – никто не видит пусть, не слышит, не ждёт, не знает, – твой голос узаконит свыше: «ЕСТЬ ЖИЗНЬ ИНАЯ!»

* * *

Когда проживала жаба

кистепёрых поодаль,

в подводном круговороте

волны об волну – кирдык, –

то не лягушат рожала,

и не русалки оду

пели ей на работе,

возбуждая ханыг.

Было ей неудобно

брюхо своё наружу

выпотрошить, и даже

выплюнуть: «бре-ке-ке».

Она уходила из дома,

она покидала мужа,

и, кстати... Но мы не скажем

о таинстве, налегке.

Мы будем дальнейших действий

ждать, моля о реванше

квакающей царевны

с фауной. Вот сидит

она, как в далёком детстве,

ничья – ни моя, ни ваша,

на береговой арене,

морской поражая скит.

Смотрите, какие лапы,

смотрите, какое брюхо:

как вас она страстно душит,

и не отпускает – блеск!

Эх, жабочка, ведь могла ты

ко мне, навсегда, старуха, –

никто бы тогда не нарушил...

Куда я, помилуй, влез?

Мне бы сидеть в подвале,

квакать свои баллады,

оттачивать, век от века,

походки своей стилёк.

Чтобы не узнавали,

мыши, кусая ладан,

и ангел закатным светом

поблизости скромно лёг.

* * *

Корень дуба из обильной почвы выдран.

Что на веточке зелёной? Не слеза ли?

Подползает хитроглазенькая выдра,

Негодующая, злая, подползает.

Щеки, смазанные кровушкой сазана,

Под луною бледнокаменной, как дыньки.

Вспоминает о прошедшем, несказанном,

В торфяной и разбредающейся дымке.

Зубы точит о валяющийся жёлудь,

Ждёт грядущего желанья – зова плоти.

Завтра будет, как и прежде, день тяжёлым,

Завтра будет неудача на охоте.

Всё забудется, как не было, на свете.

Неба купол мглой базальтовою за́лит.

К веселящимся и громогласным детям

Подползает, подползает, подползает...

* * *

Метели серебристая футболка

над нашим городом висела долго,

но мы её примерить не могли

не оттого, что плечи истекли,

что рёбра рассосались от морозов,

что поясниц талантливый набросок

разгладили креветкой утюжка,

и стопкой уложили в чёрный шкаф.

Я был готов, за вешалками вязов...

я был готов (не только лишь обязан)

за буковыми колышками – встать

с утра пораньше, в девять или в пять,

как можно жёстче, то бишь и прямее,

и все метели на себя примерить,

и все бураны выстирать собой, –

в них радости твои, моя в них боль.

* * *

Мне нужно голос вспомнить чей-то, нащупать ускользнувший взгляд, неосторожно сверить с чеком жизнь, сотню лет тому назад мелькнувшую в провалах сердца подобьем призрака в тени, – по родинкам, по заусенцам, по кепке, заслонившей нимб, перемахнуть через приметы, уйти корнями в клетку сна, пропасть и возвратиться мельком, минуя клички, имена, – припомнить всё необходимо до точки, до пылинки, до надежды, что вчера входила в окошко, перепутав дом.

* * *

Мне приснилось: душа умирала прямо в этой реальности, тут, – я проснулся тогда очень рано, чтоб взглянуть на невидимый труп. Ощущая себя только телом, без привычных волнений, без чувств, я не мог уже видеть сквозь стены, знал, что больше уже не взлечу. Где была она, тихая, в ночь ту, с кем хотела проститься навек? – я казался ей близким сыночком и за нею стремился наверх. Я летал, пусть во снах, понарошку, странным призраком, жёлтым птенцом, – жизнь могла бы остаться хорошей, даже сказочной, если б не сон. Видел я, что душа на кровати закрывает руками лицо, – стало страшно: вдруг за ногу схватит, унесёт за собой меня в сон! Растеклось её белое платье по краям простыни, по ковру, – для чего же в ту ночь вздумал спать я, и проснулся зачем поутру? Мне приснилось: душа отлетела, и не будет её больше здесь, – оставалось разбиться об стену, а потом на неё же залезть. Жаль, что рано очнулся я слишком и ни в чём разобраться не смог, – с этих пор я, бездушный сынишка, жив лишь тем, что остался без снов. Пусть меня пробуждение в чём-то воскресило, ту ночь зачеркнув, – знаю, стал я похожим на чёрта, навсегда перейдя за черту. Ты, душа, не приснишься мне больше, да и я не засну, да и я не замечу тебя в Царстве Божьем, не узнаю средь небытия.

* * *

Над городом паренье зауми.

Глаголы флагманами пестуют

Хрипящий воздух, меж вокзалами -

Метафору земного бедствия.

Над городом бровей нафабренных

Не здравствует поэт, как ране:

С удравшими друзьями-фавнами

Он выбирается за грани.

Над городом... А если выдумал

Его какой-нибудь писака,

И песня кончится, как сага,

Как девка бледная на выданье?

Тогда один лишь комментарий

Свидетеля всё оправдает:

Как в крышу врезалась звезда и

Так далее – в одном кошмаре.

Я буду ли героем хроники -

Безусый, длинноногий, тоненький?

Мои ль стихи не прозвучат

Молитвой на устах внучат?

* * *

Нам покажут с тобой киноплёнку,

Расшифруют нелепую книжку

Про забытую богом девчонку,

Про забытого богом мальчишку.

Не комедию, даже не драму,

Не поэму, не эпопею.

Отвернуться от мерзкого срама,

При желании, мы не успеем.

Будем корчиться в рваной обивке

Порыжелых вольтеровских кресел,

Выпрямляя смешные загривки,

Содрогаясь чувствилищем чресел.

Заедая ногтями тревогу,

Желчью свежей печаль запивая,

Побежим на прямую дорогу,

Только будет она кривая.

* * *

Освободите память птице:

пусть клюв её на солнцепёке

забудет, как прекрасны зёрна

по молодости были, как

могли ей ненароком сниться

орла мучнистого упрёки,

и как весь мир её был вздёрнут

к пикированью косяка.

Не будет памяти, и славно:

в бору фривольном, где кабанчик

раскинул пузо между сосен, –

найдётся новая, и вдруг

взлетит она к таким усладам,

петлю такую обозначит

в морозном небе, что несносен

ей станет прошлого сундук.

Но ведь на деле-то, на самом,

всё тот же груз ударит в темя,

пусть кажущийся чуждым, пусть и,

чуть обновлённый (лишь на вид),

и развернёт чернейший саван

больная ночь, и пруд расстелет

отравленный кисель, и впустит

в пасть распростёртую Аид.

* * *

От сих до сих границы стелют -

Мой город строится, спеша,

Где буду дружен я не с теми,

Кто ежечасно вопрошал

У неба оправданий веских:

Что, почему, зачем, и как.

Но чувствую, что снова не с кем,

Что крутят пальцем у виска...

Мой город снова недостроен:

Сбежал рабочий, стух цемент.

Остались только капли крови,

Как будто кто-то не сумел

Собою пренебречь задаром,

Среди песков, среди руин.

Я вновь один перед кошмаром –

Витиеватый херувим.

Кто мне отдушину предложит?

Кто слой налёта соскоблит?

Кто пополам разрежет блин?

Кто на двоих разделит ложе?

Барахтается в луже буй,

Крошится от разора куст.

Всё это – Бога поцелуй,

Или укус?

* * *

Отражались на бронзовой кромке

Два приятельских, розовых лба.

Наш припев был достаточно громким,-

Подпевала хозяйка судьба.

Мы врезались ногами в уступы,

В затверделый, густой солончак.

Мой приятель был вовсе не глупым,

Дым прожёвывая натощак.

Двухнедельная наша прогулка

Затянулась на несколько лет.

Телескопом служила нам втулка -

Бесполезный, по сути, предмет.

Мы бродили по грозным отвесам,

Рубцевали мозоли тесьмой.

Всяк прохожий смотрел с интересом,

Направляясь с работы домой.

Не могли мы признаться друг дружке,

Что бесплоден дорожный маршрут.

Наши сгнившие, странные тушки

Никогда и нигде не найдут.

* * *

Перегородку облачного шара

Ты роговицей бледной отражала.

Я сочинял тебя, воркуя домброй,

Такой несбыточной, такой бездомной!

Я знал – мы будем, на глазах у старших -

Всегда приземистых, всегда уставших -

Нововведением коробить слух,

Грести словами, вопреки веслу,

Волнам обетованным супротив,

Любовь лелея – зыбкий нарратив!

Что не срослось, измотанно редея?

Где ты останешься, в какой беде я

Всё утеряю: пёрышко, листок?

Со мной ли, без меня – тяни носок,

Идя по миру лихо, по-солдатски.

Моей ты крови, и моей окраски!

Наросты горести – клинки без ручек

Держу зубами я – смешной поручик,

И всматриваюсь в шёлковую глубь.

Оставь меня, а после приголубь,

У тротуарного, бесцветного огрызка,

Где я когда-то в одиночку рыскал,

Где чарочка недопитого часа

Не позволяла Бесу причащаться!

P.S.

Аминь тебе, петровское барокко!

Тобою наша чалая морока,

Была насильно стянута к воде,

Не оставляя шанса пачке дел

Двух молодых угробить задарма,

Кидая в обывательский карман!

С Литейного – на Обводной спешили,

Туристами всесветными к вершине,

Подмигивая серебристым львам:

Ты – Птица-Жар, я – дурачок-Иван!

* * *

По хрупкому, искрящемуся льду,

Пар выдыхая, тёплый и дрожащий,

У слабостей своих на поводу,

Я мимо всех уверенно иду,

Верней, душа меня куда-то тащит.

Свернул налево, поглядел вперёд:

Кивнули мне тихонько переулки.

Дома́ держали алый небосвод,-

Сей выживший иноплеменный род

Напоминал просроченные булки.

Садились голуби, от всех тайком,

На выпуклый рельеф багряной крыши.

Но отчего-то, всё же, каждый дом

Стоял в оцепенении глухом,

Поспорив будто, кто кого здесь тише.

И, в этой мёртвой области, я сам

Проникся ожиданьем некой нови,

А переулок стал похож на храм,-

Так тайна дарит жизнь слепым словам,

Так оживает неземное в слове.

* * *

Пропустил через себя взгляды всех идущих мимо и придумал сериал тёмной ночью у камина: «Человек идёт один, а ему навстречу толпы, те же толпы позади, – только всех он перетопал!..» Но как только я свой взгляд затворил, на тьму сошёлся, тут же все глаза подряд мне в ответ шепнули жёстко: «Друг, не мы навстречу шли, и не мы в хвосте топтались, – это был твоей души сбившийся с дороги танец!..»

* * *

Точно ус, распрямившийся от

Наплывающей страсти на облик,

Январём неопознанный год,

Прокусивший оглобли,

Четверенькой, украдкой вплотную

Подошёл – ох и вкрадчив, гляди!

Третий день я на кухне бастую,

Сковородок, ножей посреди.

Не встречается год, не могу

Я принять подхалимистый стук.

Как солдат, вместо «принял» – «агу»

Прокричавший под нос, на посту.

Или невиноватый, растаявший снег

Наземь падает по-другому,

Или я не хочу от мороза краснеть,

Растекаясь в истому.

Буду март отягчающий ждать,

Чтобы заматерела вражда,

В непривычку рассеялась мерно.

Ох, зима – неподбитая серна,

Ох души моей мерзкие нетопыри...

Год на старте – готов. Раз, два, три!

Тук-тук

Часть сердца – для одной просторной клетки, для камеры пустой – другая часть, остатки – в дар пойдут могильным склепам, пускай пульсируют прямо сейчас. Вы слышите? – тук-тук! – тук-тук ещё раз, – сверяйте прихоти кардиограмм, – я чувствую себя незащищённым, нет ритма, всюду пусто: тут и там. И тут и там – тук-тук! – нет, показалось, я всё раздал, весь пуст я изнутри, вот только почему дрожу, как заяц? – уходит в пятки что-то: брат, замри! Я замер – тук! – ещё раз: тук! – но как же? откуда это странное тук-тук? кто выручит? кто, наконец, подскажет, зачем колотит так: и там и тут?

* * *

Человек в брезентовой фуфайке

Поворачивал к ларьку наскоком,

Тиражируя себя плевками,

На манер цепного полубога,

Неказистого негоцианта.

Человек, сдувая со скамейки

Нимбус распластавшейся грязюки,

Постелил шершавую газету

И упёрся взглядом в облака:

Сосчитал два призрачных десятка

Неопознанных, чужих объектов.

Человек в брезентовой фуфайке

Погрузился в дебри водостоя,

Вычленил топорщистую живность -

Двух сурков и трёх десятков цапель,

В тростниковой дудочке оставив

Фыркающее своё дыханье.

Человек из топкого болота

Выходил, осоловелый, дикий,

Неанализируемый опыт

Прожитых шагов, тысячелетий

Измеряя, сравнивая с пылью,

С ветками оставленной ольхи.

Ты к нему, смотри, не прикасайся,

И не заводи с ним разговора,-

Он тебе такое порасскажет,

Что потом домой не возвратишься:

Будешь бегать, страшный идиотик,

Среди толстосумчатых буржуев,

На потеху обществу, слезясь

Истину познавшими глазами.

* * *

Я – Микель Анджело в провинции, – передо мною полотно, куда всем краскам враз пролиться бы и глубоко залечь: на дно! Испепеляющими фресками вдаль уплывают все дома, – я вижу, как в окне потресканном ты смотришь на меня, одна. Ты, не сбываясь, удаляешься и прожигаешь мне нутро, – так в люльке в сон уходит лялечка, так без царя тоскует трон. Мы даже тут, в забытом городе, не можем вместе быть, вдвоём – настолько обошлось мне дорого сверхпромедление моё! Что ж, я Флоренцию здесь вскорости построю враз, на храме храм, – в моих словах ни капли гордости нет, по природе я не хам. Уж так судьбой с рожденья слажено, вглядитесь, вот на лбу печать: «Я – гениальный Микель Анджело!» – мне хочется всем закричать. Ведь что мне делать здесь, по правде-то, как не доказывать, в бреду, в глуши, вниманием обкраденной, что скоро всех я обойду? Не веришь ты, не верят прочие, не верю даже я, Господь, в свои же громкие пророчества, как в мир иной не верит плоть. Да, мне капеллою Сикстинскою сверкает небо иногда, – но челюстью язык свой стиснул я, и гибнет в немоте мой дар. Но ведь не зря ж Буонаротти я назвался перед всеми здесь, – услышишь меня, глухая Родина, я не погиб, я жив, я есть! Клянусь я, скоро будет выстроен мной самый пламенный Собор, – он куполами, словно искрами, зажжёт все звёзды над собой. Поверь и ты, во тьму пропавшая, и все, кто знал меня хоть миг, – способен мир взорвать, как башню я, во мне заложен динамит. Я – Микель Анджело в провинции, но приступаю к полотну, судьба мне вровень встать с провидцами, – нет, я с дороги не сверну. Вот кисть, вот слово, вот стамеска вам, – ещё чуть-чуть, недолго ждать, – ползёт к ногам моим жизнь мерзкая: «Фу! слюни подотри! лежать!»

* * *

Я, может быть, убрался восвояси,

в застенки школы, в коридоры ясель,

к пятнадцати годам, иль к четырём –

до цели до конечной не добрёл,

оставил зажигалочные вспышки,

хлопки проклятых алкобутылей,

стал жить намного – много веселей –

не понарошку, и не понаслышке...

Я, может быть, постангельскими днями

вдруг заживу в берёзовом логу,

и вам сюда добраться помогу,

чтоб вы меня тревожно охраняли;

возьму с собою «Повесть временных»,

где в сотый раз достопочтенный Никон

украсит будни сказочных каникул,

и нас оставит навсегда одних.

* * *

Я точно так же с грязью смешан, как и любой другой, кто здесь дышать пытался ветром свежим, на облака мечтал залезть. Один в один, как все, испачкан волною хлюпающих луж, взволнованно пытаюсь к прачкам ворваться, словно бывший муж. Вокруг заляпанного зданья хожу в преддверье чистых рук, – в окошко мыло мне кидали, но им себя не ототру. Если б так просто можно было грязюку, въевшуюся внутрь, отмыть вот этим самым мылом за пару лет или минут. Нет, я в окно гляжу с надеждой на то, что впустят чукчу в дом, позволят грязную одежду от кожи отодрать с трудом. Но прачки облик мой чумазый не замечают, как назло, – быть может, нужно было сразу ударить кулаком в стекло? Мечтаю след свой, пусть такой хоть, оставить, если не судьба мне чистоту собрать по крохам, – а впрочем, лучше без следа. Да, так пускай – не вышел рылом, так и не лезь в калашный ряд: «Вам что?» – мне хрюшка дверь открыла и веником по морде: хряп!..

* * *

Я сон перевожу

на взмыленный язык:

фонему от луны

бессильно отрываю.

Вот строчка началась,

сутулая, кривая:

дрожу ещё пока,

со временем привык.

Пенал трещит по швам –

тут шариковый бунт

за грифелем бежит,

неловкое всё чертит.

На христианском,

выбитом гробу

воздвигнулись

вишнёвые мечети.

Архипелага куст

Шопена приобнял,

три красочных зимы

апреля лоб кусают,

матрёшки в хоровод

пустились без меня,

и песенку под нос:

– мы сами тут, мы сами...

В дупло течёт реки

разбавленный портвейн:

оттуда – сам енот

закусывает липой.

А говорили, всё

тут выжило зверей –

овражика мосты,

тропинок чудо-плиты.

Расчёсывает пух

распущенных макак,

оладьи на скамье –

заместо ли газеты?

В ногах не то земля,

как солнце, в облаках,

не то Гостиный двор

в кармане Кингисеппа.

Без рыбака, под лёд,

запрыгивает сеть,

и ловлей увлеклась:

то перепел, то чибис.

Я чувствую уже,

что поневоле все

тут бытовать меня

сложнее научились.

И выкидыш летит

на крылышках в роддом,

и валенки едят

со стариком пельмени.

Всё это никогда...

(всё будет, но потом, –

мы не желали так,

от страха не умели).

Сна нету – так-то так –

его быть не могло, –

он проседи – не сват,

младенцу – не кузина.

Я переводик сей –

скорее под стекло,

чтоб ахинея впредь

рукой не лебезила.