Владимир
Набоев

Malum somnium

Жизнь начнётся сначала, ты только верь,

в межсезонье упрётся суровый зверь

и уйдёт восвояси – придёт весна,

повернётся страница дурного сна.

Здесь иная реальность ломает свет

и надёжного завтра в помине нет:

станет небо ночное горчить, как желчь,

дождь прольётся огнём, чтобы город сжечь,

и заплачут иконы в окрестностях,

только... счастливы женщины на сносях.

И откроется взору смиренный вид:

солнце спит, мячик спит, кукла тоже спит,

спит Харон, утопивший свою ладью,

косохлёстом с неба в людей плюют...

Сон пульсирует в венах и в дёсны втёрт,

пробудится в берлоге помятый год.

Акварельное

Наполнен март журчанием ручьёв,

зелёными ростками, птичьей трелью.

Нет тяжести – воздушность акварели

размётана позёмкой из цветов.

Весна вливает новую хандру –

поёт душа, но пусто на бумаге...

Я в городе – как сайра в саркофаге,

а хочется – карасиком в пруду.

Подует в спину ветер перемен.

Покину мегаполиса мятежность,

через луга к деревне резко срежу.

И растворится в прошлом серый плен.

Белый дым

В подземных казематах, заваленных когда-то,

защитники германских королей

ночами собирались

и делали анализ,

оплакивая прусский Колизей.

Лихие пехотинцы со шрамами на лицах,

артиллеристы в кожаных штанах

на башню пробирались,

хлестали шнапс и дрались,

чтоб дух непобедимый не зачах.

Кляня судьбу и плача, сошлись на неудаче.

Не повезло... Пришлось сдать Кёнигсберг?

Разбит Тевтонский орден,

сердит верховный Один

и герб фон Отто Ляшинский померк.

И курят в тридесятом убитые ребята –

над бастионом ночью белый дым.

Трофейную махорку

дотянут потихоньку

и разойдутся снова к неземным...

Бильбо

Листья шуршат на полу, как рукописи. Ты, на которой всё держится, мир держится – пуговица или окно в солнце. Вспомнил улыбку, глаза – на эмоциях весь такой пишу, Вера, что я нисколечко не изменился, всё также живу в Москве. Ко мне одинокий трамвай ходит – хоббит, как у Рональда Толкина – «Туда и обратно». Номер? Три или тринадцатый. Если приедешь в гости, будем сидеть у чугунных Покровских ворот, рядом с парком, на скамье, окружённой сиренью, за ручку держаться... Я его, рогатика, называю Бильбо. Знаешь, сколько нам с ним удалось повидать троллей, драконов, эльфов, людей из озёрного города? Пришлось отрастить бороду, чтобы не отличаться от этих людей… А мир, на самом деле, весь чёрный, а всё белое… Всё белое у нас внутри. Сажусь в номер три, еду, спрашиваю у водителя, по какой улице мчится его трамвай, а он отвечает: «Да *** его знает.» Фраер… Вот и думаешь иногда – сесть или лечь под общественный транспорт… Часто бываешь нетрезв, гуляешь отважно, как Берлиоз, трамваю наперерез. Теребишь пуговицу на пальто в городе, полном пустот. Музеи, чёрные переходы, каменная красная стена, в которой есть щели и хочется затыкать их тряпками или кусками книг, но чаще, Вера, чаще за воротник… Но если приедешь, знай – конечная, трамвай номер три или тринадцать, будем сидеть у чугунных Покровских ворот, рядом с парком, на скамье, окружённой сиренью, держаться за руки и целоваться...

Буч

Тихо ворчал в тесной будке, лёжа на старой хозяйской, потрёпанной куртке – цепной пёс, он охранял сторожку на улице Архангелогородской – кирпичную, стоявшую в глубине сада, недалеко от центрального кладбища и автострады, где не было ничего, кроме клёнов и – мусора, который люди швыряли из машин. Сад завалило сухими ветками, сбитыми ветром. Пёс слышал хруст, но от старости уже не лаял. Стоило тронуть кусты, так сразу от испуга из них вылетали птицы, а за ними шмели шумели: «С дороги! С дороги!». «Кра! Кра!» – кричала старая ворона на крыше. Она не смогла выучить простое человеческое слово – «караул», но однажды правильно его произнесла, но быстро забыла, на это памяти ей не хватило – вороньей. А ночью худой атлет, на тет-а-тет, вошёл в дом, придвинул к кровати потасканный табурет, сел, наклонился и произнёс: «Здравствуй, родной братишка – курносый!» Это был старший брат, он умер лет дцать назад, они говорили всю ночь… К утру братья вышли во двор. Буч, услыхав разговор, вылез из будки, сел, склонив голову набок, и тихонько стал помахивать хвостом, провожая их печальным собачьим взглядом, поскуливая. Шёл снег, но пёс просто потряхивал ушами… Сад стоял засыпанный цветами мокрого снега. Буч умирал – как и его хозяин…

В Петру бежит вода

Покажи, как в Петру бежит вода,

всюду смерть и воронов не видать –

не летят они, не кричат вовне,

не родят оседлую жизнь во мне.

Цвета месяца наливай вина,

то, что уксус в нём – не твоя вина,

набатейского не поднять со дна

и ушедшего не вернуть назад,

оказавшись в каменной западне.

Небо серое – отсекает свет.

Ты за шею солнце на нитке свесь

в виде медной точки, скажи – Христос,

и ответит небо, что не вопрос.

Кто придёт с мечом – от меча падёт,

пчёлы жалят бога, спасая мёд.

Где лежали трупы – теперь цветы,

пальцы города на века желты

лабиринтом времени и пустынь.

Рвётся жизни марево завсегда,

но как прежде в Петру бежит вода.

В стогу

Давай помолчим обо всём... Застынем в цвету гречихи.

Вибрирует космос. Дыханье становится тихим.

В стог сена собрался мир и слился с ним воедино.

Ночь в лёгком тумане – в театре теней-паутинок,

они оплетут часы, и время на миг прервётся.

Отсутствуют звуки, движения – только эмоции

на коже огнём дрожат и мечутся между цветами

и счастьем в твоих глазах.

Светает.

Две минуты

...Не выходи из комнаты, любимая.

Вчерашний день запри.

Дорога лентой заскользит к ночному Крыму,

Радары в двести сорок нас на память снимут,

Запомнится обрыв и крик.

…Загнивший госпиталь, зашитое плечо.

Ночная жизнь, во время сна вползают тени,

скользят, белёсые, из тьмы. Захвачен в плен я.

Сожмётся сердце в битой клетке, сбавив счёт…

На память вечную две яркие весны,

Как скороходы, пробегут перед глазами.

Огонь одной из двух свечей бессрочно замер.

В саду вчерашнем, сбросив листья, ясень сник.

Мой собеседник – это время сжатых стен,

но если б можно было взять хоть две минуты

и возвратить с песками прошлого разутый

вчерашний миг...

Я ей сказал бы в этот день:

«Не выходи из комнаты, любимая...»

Деревенская банька

Под цедрой неба – царствие блаженства.

…Он слышит, как шумит огромный лес.

В траве горячей тонет, будто в детстве...

Опять бежит реке наперерез,

с холма спускаясь, славный Геркулес,

он – сын земли, но не наследник Зевса.

В нём – молний, грома и отваги смесь.

А по большому счёту – не балбес ли? –

сбежал в деревню на недельку слесарь.

По-белому истопит бабка баньку.

Не только телом чище – и душой

в парилке хвойной станет Грозный Ванька,

поддав парку берёзовым ковшом.

Жар тело обовьёт, прильнув плющом.

Спадут, размякнув, хворей паутины.

И будет пар витать под потолком.

А наш Иван, как новенький, счастливый,

в предбаннике сидит, смакует пиво.

...Курильщики засядут на крылечке.

Им слышно – гулко ухает сова.

Стемнело небо, путь указан Млечный.

И светлячки созвездий рисовать

луна явилась из ночного рва.

Мелодии и трели вместо певчих

кузнечики затеяли ковать.

Бросая плед увесистый на плечи,

Морфей приходит – до утра далече…

* * *

Зарастали поля

ослепительным снегом.

До костей промерзали

вчерашние реки.

Ночь совсем не спешила –

уснула в телеге...

Месяц гнал русаков,

как заждавшийся егерь.

Серебрилась зима,

отбивая копытцем.

Стороной обходили капканы 

куницы.

На покосах

засыпало снегом отаву,

до весны промолчат

многолетние травы...

К весне

Паровоз ползёт на север –

вдоль седых лесов,

наст серебряного сева

брюхом распоров...

Сквозь холодный зимний ветер,

на исходе дня,

снег по окнам рикошетит –

не под стать броня.

Ну а где-то на опушке,

в прибранной избе,

ждёт любимого Андрюшку –

зыблет колыбель –

ненаглядная супруга,

яства на столе.

За окном бушует вьюга –

кажется, к весне.

...Машинист уже неделю

дома не живёт,

верит в свет в конце тоннеля

у лесных красот.

Смену сдаст и благодушно,

злые чары сняв,

по сугробам до избушки

доведёт коня.

Как шептались рыбы

Вечером Мишка и я домой волокли прибыль – нам не впервой возвращаться со связками серебряной и краснопёрой рыбы. Вода, провожая нас, казалась чёрной, как дёготь; детвора, встречая, норовила голавлей руками потрогать... Кувшинки вздыхали, сожжённые солнцем южного Казахстана. Врать пацанам, как поймали рыбу, не стану: – Ночью звёзды дрожали и сети во тьме плели, крякали сонные утки, курлыкали журавли, в заливе, утопающем в зарослях камышей, вились стаи ершей с глазами, похожими на половинки луны – дерзкие водные бегуны. А только солнце медной монетой над берегом замаячило – сели рыбачить, таскать серебро из тины. И в зарослях тех каждое слово терялось, но оставалось истинным.

Камень

Он старый камень, время помирать.

Погрузит грузчик в самосвал скитальца.

Камнедробилке день-другой дождаться –

щебёнкой станет на тропинке в сад.

Устало едет, вспоминая жизнь,

а вспомнить есть что, довелось когда-то

на дне морском лежать горой патлатой

и лавой на песок перенестись.

Землетрясенья, сходы, ледники

оставили на теле шрамы, метки,

и подарил вулкан на память редкость –

алмазно-белой россыпи виски.

Грех жаловаться, прожил хорошо.

...Он подобрался в тряске ближе к борту,

упёрся круглым боком в тент потёртый

и, выпав, укатился на лужок.

Кошка

Кошка,

древняя и неприкосновенная,

ночью придёт на берег.

Темень кругом сиренево-дымная.

Глаза блестят.

Шкурку скинет –

обернётся богом,

море за волосы схватит

и потянет к себе.

Вытянет девку красивую.

Та заплачет, моля о пощаде.

Вырвет Бог сердце,

полное рассвета,

и бросит в холодную воду остудить,

а сам нырнёт и поплывёт за ним.

На дне,

где живут морские звёзды,

станет гонять его лапами,

как бабушкин клубок,

когтями рвать,

что аж огоньки в разные стороны,

а потом резко

подомнёт под себя и,

через кувырок,

кинет вверх –

оно прямиком и вылетит из воды,

а искры – за ним и врассыпную

по карманному небу.

Легенда о волках

Казалось, что слышно,

как движутся звёзды,

сжигая следы – световые года,

но это всего лишь звук

крови по жилам.

Хитрый взгляд выдавал деву,

она – волколак.

А что-то вдали влекло и

ревело...

Где-то в застенках поселения –

в клетке –

томилась родная мать,

и как знать,

что сделают с ней дальше,

даже подумать страшно:

никто не щадит врага...

Хищники видят всё:

жёлтый всплеск волшебства

открывает густые заросли,

она чувствует, как мать зовёт и

стонет жалостливо,

деву не страшат топоры и стрелы,

даже если настигнет копьё...

Воет дева,

зовёт на помощь волков,

они –

братья и сёстры,

не смерти боятся,

жаждут крови

бегут на огонь серебра.

* * *

По жести Безбрежное – росло дыханье влаги. Вытягивались в пряди облака. Побитые мальчишками дворняги залезли в перевёрнутые фляги: в них был знакомый запах молока. Им нравилось, что тихо и безлюдно, не гонят прочь, пиная без стыда, что здесь, во флягах, мирно и уютно. И дождь стучит по жести, по – се – кун – дно, как будто сказку шепчет высота. Они прижались спинами друг к другу внутри железной крепости – сухой, забыв про голод, тумаки и вьюгу… им снился сон про псиную лачугу, где ни пинков, ни палки за спиной. Им снился сон – о поле, о свободе, где солнце, прорываясь из добра, вдруг золотом на молокозаводе коснулось окружающих полотен, и сгинул навсегда собачий страх. …На улице капель – не хороводит, не бьёт чечётку тротуарных плит. Застыло время – спят собаки вроде… И в мире ничего не происходит. Утихло небо – больше не болит.

Покос

Погода – в нас, а дождь – он просто дождь.

Косой иглой пришил к деревне небо.

Кричит гроза раскатисто, свирепо.

Сгоняет в поле ветер – не свернёшь.

Границы у реальности размыв,

мы непогодный празднуем заплыв.

…Смахнёт в ручей печаль, накинет плащ

Настасья, и – пойдёт доить корову

на стойбище в день ветреный, суровый.

А дед вослед: «Когда её продашь,

Изаура? Ведь непосильный труд!

Детишки год как в городе живут...»

А вымя стало тёплым и тугим,

в три струйки молоко в ведро стекает...

И дождь пройдёт, и солнце воссияет.

И загалдят хозяйки слободским

приятным говорком, домой спеша.

Пристанут слепни, над ското̀м жужжа.

Перенасыщен воздух: на лугу

разлился острый привкус разнотравья,

на мокрых листьях капли заиграли

агатами. У хаты слышен гул –

зять с дочкой подоспели на покос,

а с ними внук и в переноске мопс.

Призраки города

Снами набиты тесные улицы.

Трубам каминным – дымом дышать.

Старый фонарь морзянку, ссутулившись,

точкой-тире отбивает О-5.

Центр промышленный – мир психоделиков –

манит дурманом и молоком.

Маша с друзьями спайсом поделится,

глупую смерть отсыпая тайком.

Маше являлось судно «Титаник», да

стая драконов – не сосчитать,

ей бы хотелось в снежную Данию –

к Хемсворту-Тору запрыгнуть в кровать.

Бывший уводит в ванную комнату

Леру Шишову – дружеский секс.

С Лерой не страшно – Лера бесплодная,

скоро нимфетка ему надоест.

Маша покурит в шумную форточку,

кашляя часто, кутаясь в шаль,

Маша не любит призраков города,

из «Сайлент Хилла» мечтает сбежать...

Прочее

Мы с тобой по профсоюзной путёвке полетим обязательно в космос. И, глядя на Землю — на размытые очертания рек и сосен, наконец, осознаем, что жизнь нас с тобой уносит подальше от городов, похожих на хлебную плесень. Заманчив вид сверху будет, загадочен и интересен. И в этой космической пустоте, в холоде, где нет ни «отца», ни «матери», будут слышны голоса, теряющиеся в эфире, далёких двоих мечтателей. Мы скажем друг другу в эссе, что невозможно сказать на Земле, как поэт поэтессе, ведь на нашей родной планете каждое слово имеет вес, а здесь, наверху, слова ничего не весят… Дети, оставшиеся внизу, станут точками света в бездонном колодце ночи. И мы будем плыть среди них, как среди вечности, которой нет дела до нашей любви и прочего…

Тихон

Было знойно и тихо, во дворе ковырялся Тихон, приметил маленький подсолнечник у забора, вздумал сорвать – впору. Верх доцветал и никак не мог доцвесть, а воробьи чирикали: «Не к добру весть, не к добру весть»… Ещё вчера пчёлы жужжали и липли, а сегодня у старого тына – кудрявые стебли гороха погибли, а вот плети тыкв, с бархатными листьями, пока ещё выстояли. В спутанной цепкой траве, в саду – сплёл паутинный круг не один паук. Трава полегла от назойливого дождя, капли сыпались исходя из рыхлых свинцовых туч — больших, овечьих, ползучих, которые из-за реки тащились – жилясь, цепляясь за облетевшие ветлы, гонимые ветром. Тихон жалел подсолнечник, пусть постоит до дней уборочных, старинные часы прежде шипят, а потом бьют, а что он – не Иуда ведь, на свете хватает Иуд… Не спит хозяин – дождь льёт второй день. Не даёт уснуть неизъяснимая грусть — на сердце лежит, да и что-то мешает жить, может количество лет, а может – тяжёлый свинец с громким падением капель наперевес и стон, и завывание ветра, и болезненная дрожь рядом с домом чахоточного дерева – старинного кедра, а может и оттого, что не пишет никто и не едет никто из детей туда, где много лет назад большие жёлтые круги подсолнухов стояли в огороде, и всякая овощ могла расти перед светлыми, большими окнами человеческой радости, с вьющимися травянками и виноградом, и жена молодая, здоровая, рядом, дочки в майках и шортах, а большего Тихону, большего было от жизни уже и не надо…

* * *

Трясёт Я живу под хрустальным шаром возле вокзала, пивных и аптек. Бог берёт шар в руки, трясёт – начинает валить снег. Улицы в шесть утра рожают общественный транспорт. Солнце – лавочки обнимает, месяц – пока ещё пьянствует... Многоэтажки, над головами, держат давящее небо. Серые дикие местные наглые голуби – требуют хлеба. Ты, в выбойчатом платье, берёшь горстями пшено, бросаешь его птицам. А я – влюбился в твоё лицо, мне в женщинах нравятся лица. А я влюбился в твои глаза, в хмельной голове – рой мыслей, как будто водки стакан в себя и квасом запил кислым. И каждый зимний, тяжёлый вздох – эхо у горной выси... А Бог брал шар, или Дед Мороз, и тряс нас – пока не сблизил.

* * *

Хрупко За широким окном косо летел снег, только позавчера мгла сгущалась, как будто во сне проступали видения из вековых ракит на берегах рядом с пажитью увядающей – и ни зги. Слитком из бронзы и золота каждый осенний лист слыл, за голубеющей дымкой образ твой призрачный плыл. А глаза были светлыми, добрыми – полными молчаливых слёз. И слёзы дождя падали на отдалённые плёсы и лохмы прибрежных берёз. Я пишу тебе, милая, вечером, наспех к небу пришитым, стоит выйти на двор, как осень настойчиво дышит холодноватой свежестью – прямо в лицо. Стою как пёс, обманутый тишиной, вдыхаю застоявшийся воздух с запахом первого хрупкого льда, засматриваясь вдаль... А когда наступает ночь, за мной наблюдают позабытые, смотрящие пронзительно вниз, звёзды – небесные мышики – тонкохвостики, перешёптывающиеся с последней листвой, облетающей постоянно. Осень, большую часть своей жизни, залита тьмой и туманами, и туманами...