Юрий
Беридзе

А дворик тот же...

Здесь, где тот же дворик пыльный,

где сарай из горбыля,

где желтеет куст кизильный,

взгляд случайный веселя –

здесь всё так же, как когда-то,

так и кажется: сейчас

в алых отблесках заката

я, друзья, увижу вас.

Кто сказал бы – не поверил,

как развеют нас ветра

над землёй чужих империй

и совсем невзрачных стран.

Не поверил бы, что вместе

не собраться никогда:

чей-то адрес неизвестен,

кто-то больше несовместен,

кто-то вышел в никуда…

Бег

Бежит раскованно мальчишка

тропинкою вдоль поля ржи,

трусцой ленивой и вприпрыжку –

вот как бежится, так бежит…

Босые ноги пыль вздымают,

на солнце выгорел вихор,

и даль привольная степная

глядит на сорванца в упор.

Жизнь, может, будет скоротечна,

узнал бы – так сорвался в крик,

а он бежит, как будто – вечность,

и просто счастлив в этот миг.

Белое солнце

Белое солнце обрушилось в степи,

белое солнце пулей пробито.

Падает в ноги мне мятое кепи,

солнечной кровью густо залито.

Небо без солнца – тряпицей кровавой,

небо без солнца – смертной холстиной.

Ядом сочатся и реки и травы –

павшим на землю ядом полынным.

Белое солнце уже не восстанет –

алой зарёй, багровым закатом.

Белое солнце лежит за курганом,

белое солнце – павшим солдатом.

Белого солнца больше не будет,

больше не будет – даже в прицелах.

Что мы наделали, добрые люди,

добрые, добрые, добрые, добрые,

добрые люди – в общем и целом.

2018

Бывали люди и получше

Бывали люди и получше,

и тем, кто лучше – несть числа,

но и меня на крайний случай

страна не к худшим отнесла,

и кое-что мне доверяла,

что делал я не кое-как:

ходил полями за оралом,

бежал на острие атак…

Я не скажу, что денег нажил

и славою вошёл в молву,

я, может, денег этих даже

и славы ввек не наживу.

Но всё же: был на что-то гожий,

как на миру, так и в дому –

и был стране своей надёжей,

быть может, ровно потому…

Вечер

Смотришь, как руки усталые тянет

к лесу за речкой вечерний туман,

как угасает на небе румянец,

как в темноту уплывает курган,

как тишина укрывает ночная

улицу, двор, подступает к дверям,

как тишину колыбельно качает

в добрых и нежных руках сентября.

Ждёшь в этот миг хоть какого-то знака,

но не дождёшься – и смотришь во тьму...

И почему-то захочется плакать,

но невозможно понять, почему.

2018

Герань

Целовались в кухне полутёмной,

уронили пышную герань –

помнишь? Помню, ну, конечно, помню,

а герань возьми и не увянь…

Да, герань-то крепкого закала,

сдюжила и снова расцвела,

а любовь-то детская увяла…

Видно, неокрепшею была…

Двенадцать

Волны невнятен говорок,

а с моря – тёплый ветерок,

и лезет чуб в глаза упрямо.

Прекрасен замок на песке,

и пёстрый камушек в руке

дороже всех богатств сезама,

ценней алмазов и монет.

А мне уже двенадцать лет,

и завтра я влюблюсь впервые –

в её косички и глаза,

в её такой смешной рюкзак,

что тянет плечики худые,

в две чудных ямки на щеках,

в её привычку впопыхах

сбегать с обрыва тропкой к морю…

Но это – завтра, а пока

мой чуб по воле ветерка

всё лезет мне в глаза упорно.

А мне уже двенадцать лет,

ни бед, ни горя в жизни нет –

лишь замок, камушек и море…

Девочка из Грели

I

Прощай же, Нуца, девочка из Грели…

Ты помнишь, как надвинулась гроза,

и мы, спешившие, друг к другу не успели,

начав одновременно исчезать

на берегу студёной Уравели,

на расстоянье бьющихся сердец –

девчонка Нуца из селенья Грели

и городской мальчишка-сорванец.

Не знаю, Нуца, по чьему веленью

в тот день такая выдалась гроза –

и смыла речку, город и селенье,

и то, что мы сумели бы сказать,

случись всё то, что мы с тобой хотели,

что из сердец – сиянием в глаза…

Прости же, Нуца, девочка из Грели,

за то, что в день тот выдалась гроза…

II

Вот и снова снится девочка из Грели –

тёмные ресницы, губы-карамели,

сладкие-пресладкие,

пахнущие мятою…

Я целую Нуцу – лишь бы не проснуться…

А на самом деле сон не вечно длится –

девочка из Грели улетит, как птица,

в прошлое далёкое,

детство ясноокое…

Но глаза сомкнутся – возвратится Нуца…

Мне ещё приснится

девочка из Грели – тёмные ресницы,

губы-карамели,

сладкие-пресладкие,

пахнущие мятою…

Дождь идёт

Запрокинуты лица –

дождь идёт, дождь идёт…

Будет длиться и длиться,

может, жизнь напролёт

это чувство полёта

сквозь поток дождевой,

эта долгая нота

высоты неземной…

Как тогда

Ты знаешь, что всё оказалось не так,

что солнце не только восходит,

что, выйдя когда-то на людный большак,

ты часто бывал несвободен,

что первая женщина стала чужой,

а слёзы – не только от смеха,

и то, что за сданным тобой рубежом –

утрата, потеря, прореха,

за взятой тобою в бою высотой –

другие высоты, похлеще,

и то, что не каждому – плод налитой,

а каждому был ведь обещан,

и многих других обещаний нектар

был горек и едок на деле,

а замки порою страшнее хибар,

а смысл зачастую – в пробеле…

Но ты все равно обмираешь душой

над снимком, уже желтоватым, –

ни капельки ты в этот миг не смешон,

а счастлив, как было когда-то…

Капля

Застывает смола на стволе,

зажигается солнце в смоле,

и янтарная капля во мгле,

приняв дар,

свет хранит и тепло.

Если стужа за сердце взяла,

если душу тоска извела,

нужно только коснуться ствола,

чтобы стало

тепло и светло…

2018

Каравелла

В этот город, далёкий от моря,

каравеллу мою занесло.

Светофоры вовсю светофорят –

уж такое у них ремесло.

Я схожу со своей каравеллы

на асфальтный щербатый причал:

все при деле, а я – на пределе,

за которым придётся молчать,

за которым останется чахнуть,

забывая былые шторма

и свои капитанские вахты,

и в просиженном кресле дремать.

И уж точно совсем не по делу,

изводя за тетрадью тетрадь,

не забытую мной каравеллу

рисовать,

рисовать,

рисовать…

Когда-нибудь

Вчера…

Нет, позавчера…

Или когда-нибудь…

Так блестела черепица,

и колодец в углу двора

звал холодной воды напиться,

и летел тополиный пух,

и шмели в боевой раскраске

для шмелиных своих медовух

собирали в цветах закваску,

и в прозрачном котле окна

золотые лучи кипели,

и дрожала в душе струна

на счастливом пределе…

Майское утро

Лягу в травы – а дух их целебен,

настоялся на соках земли,

и зовут в невозможное небо

облака, как зовут корабли.

Солнца диск наплывает с востока

и горит в парусах кораблей,

и поёт над речною протокой

для меня одного соловей…

2018

Миндальный запах

день проплывал по коридору настырным запахом миндальным

и пыльным солнечным узором... и коридор большого дома

светлел и звал, куда – не знаю, к чему-то чудному-чудному,

к тому, чем я не обладаю…

ну, что мне, право, сад миндальный, что этот дом, Кура в ущелье?

они обычны и нормальны, привычны с самой колыбели,

а эти двери нараспашку – не понарошку, в самом деле...

и все летело вверх тормашки –

и я летел к иным пределам… и улетел в такие дали,

в такие времена и даты, что чем острей пахнет миндально,

тем очевидней – нет возврата...

На лугу стояла лошадь...

На лугу стояла лошадь,

летний день стоял хороший,

в заводи вода стояла,

а в воде… Начнём сначала.

На лугу стояла лошадь,

смуглолицы, смуглокожи,

берегом бежали дети,

как положено в сюжете.

Облака летели в небе,

птичий разлетался щебет,

время мчалось за плечами,

незамеченное нами.

Ветер волосы ерошил

и шептал: вся даль открыта…

На лугу стояла лошадь

и кивала нам: бегите…

Наказ

Ты живи, шептала мама,

только Бога не гневи:

будут раны, будут шрамы,

душу лишь не изорви,

а порвётся – не прохлопай,

наживую наметай,

если надо – так заштопай,

вновь порвётся – снова штопай,

зашивай, сынок, да штопай,

да латай…

Не бойся

Ты не бойся меня, я тебя приласкаю,

я вколю промедол – вот наркотик войны…

Солнце кровью тягучей стекает на скалы,

а ладони мои, словно лёд, холодны.

Дай я их возложу на горящие щёки,

на пылающий лоб и на веки твои,

и последний твой вздох я приму неглубокий,

и навеки с собой заберу из руин.

Догорает аул, и уже не стреляют ответно,

и живые друзья обступают тебя,

и плывёт над тобой сизый дым сигаретный –

о тебе по-солдатски угрюмо скорбят.

Всё, уходим, твой час окончательно вышел,

вот рука – обопрись, поддержу как могу.

Я не Смерть, я вдова неженатых мальчишек,

никого не предам, никому не солгу.

2018

Осенний сон

Лист, летящий наугад

в многоцветный листопад,

невесом я и несом

в золотой осенний сон.

И летят за мной вдогон

листья – каждый золочён,

краски осени горят

на исходе сентября.

Наш полёт – недолог он,

и волшебный этот сон

будет краток, как печаль,

уносящая нас в даль…

Осень

Отмахнуться от смерти рукою

и по лунной дорожке скользнуть

в лес, где дышится пьяною хвоей,

и ни капли не больно, ничуть.

Где призывно над кронами сосен

перелётные звезды горят,

где моя не кончается осень,

не завися от календаря…

2018

Первая встреча

как моя бабуля умерла я увидел сквозь заслон стекла

просто кровь вдруг хлынула из горла и бабуля руки распростёрла

левою коснулась половицы словно перевёрнутой страницы

я застыл не веря у окна а за ним царила смерть страшна

а бабуля в час тот роковой

не боялась больше

ничего

Перевод

Сад говорит со мной на птичьем

непостижимом языке,

но как язык ни поэтичен,

а не вмещается в строке,

и в книгу с золотою кромкой

не втиснешь – даже не неволь…

И лишь душа ведет негромкий

синхронный перевод с него…

2018

Песня

я спросонок ищу материнскую грудь

и, проснувшись, пью горечь рассвета…

мама, в окна мои белоглазая чудь

заливает негромкое лето,

тихо песню поёт, как ты пела тогда,

о берёзах, глядящих в озёра,

так поет, что не стыдно рассвет прорыдать,

ни смешка не боясь, ни укора…

я седею, старею, иду по тропе,

что закончится тоже нежданно,

ну, так что же, и я для кого-то же пел

ту же песню, что пела ты, мама…

Песочные часы

Маловато песка, маловато…

Утекает, ложится на дно,

где и горбится горкой покатой

без таблички пока именной,

на которой указаны даты

от и до, между ними тире.

Утекает песок желтоватый,

как туманы на летней заре…

Поживу

Ветер колышет густую траву,

солнце бликует на глади реки,

а к берегам притулились мостки.

Жил, как умел…

И ещё поживу.

Буду глядеть из травы в синеву

и провожать в никуда облака,

слушать, что тихо бормочет река.

Жил, как умел –

и ещё поживу…

Помнишь, Бамбула?

ты помнишь, Бамбула, плясала форель, стремнина пылала зарею,

а мы заходили в реку Уравел с такою холодной водою,

что нас колотила блаженная дрожь, и к берегу шли на пределе…

все в прошлом, Бамбула...

и день не погож...

и берег далёк, в самом деле…

но все же, Бамбула, и мне, и тебе то утро над речкою быстрой

забыть не дано… не дано, хоть убей! оно прорывается искрой

сквозь время, сквозь прожитых лет канитель – и греет, и светит звездою…

ты помнишь, Бамбула:

плясала форель,

стремнина пылала зарею…

Помню и люблю

Когда-нибудь они приснятся

во сне хорошем и простом –

мой дед, худой, как конь бедняцкий,

и пышка – бабушка Като.

Обоих время не щадило,

а жили все-таки в ладу…

И скажут оба: швилишвило*,

в каком сейчас живёшь году?

И я отвечу: год урочный,

как год любой, чтоб помнить вас,

любить и помнить вас бессрочно,

как помню и люблю сейчас…

___

*Швилишвило – с груз. яз. – внук.

После

У поленницы рвануло,

разбросало чурбачки,

смотрят мёртво в закоулок

их застывшие зрачки.

Хатка словно стала ниже,

в землю вжаться норовит,

пламя угол хаты лижет

и снежок у стен парит.

В закоулке пёс дворовый

тоже выкатил зрачки,

пляшет в них огонь багровый,

разгулявшись воровски.

И лежат почти у двери,

отражённые в окне,

безвозвратные потери,

непричастные к войне…

2018

Поцелуй

Всё же понарошку,

скажешь ты, смеясь,

но твою ладошку

поцелую я.

Осерчав, прогонишь,

скажешь: обалдуй! –

но зажмёшь в ладони

этот поцелуй…

Прими, Господь…

Из пламени да копоти –

в мир светлой тишины...

Теперь, выходит, Господи,

ты вместо старшины?

Тогда прими по описи:

«калаш», бронежилет,

рожок в кровавой окиси –

пустой, патронов нет.

А гильзы-колокольчики

усеяли поля.

Сперва патроны кончились,

а вслед за ними – я.

Пиши, Господь: солдатское

исподнее бельё,

душа моя арбатская

и тело – без неё...

2009

Приручаю

Я приручаю хищника в ночи,

подсовываю лучшие харчи –

сухой валежник, хвойный сухостой.

Пусть будет благодушен и сытой,

пускай для буйства не найдёт причин,

не полыхнёт пожарищем в ночи,

пускай не прёт по чаще напролом,

всего лишь пусть поделится теплом.

2018

Проси, но...

Проси у Бога всё, что хочешь,

и принимай всё то, что даст:

и росчерк пулемётных строчек,

и артналётов трубный глас,

и гром салютов, блеск оркестров,

несущих яростную медь –

всё то, что в жизни неуместно,

но что положено иметь…

Птица ночи

Птица ночи пролетела из багрового заката,

уронила в реку звёзды и блестящий полумесяц,

и туман сошёл, молочен, чуть полынно-горьковатый,

и туманный этот воздух над рекой завис, увесист.

Птица ночи, птица ночи, щедрый дар твой сердце примет,

и душа замрёт в истоме в мире, что сплетён так тонко –

и родятся пара строчек, что давно в душе носимы,

пара строчек невесомых, как дыхание ребёнка…

2018

Светлое

Будет день и будет пища –

зелень, сыр и виноград,

будет жизнью день насыщен,

как руладами цикад.

Слушай песни, будь приветлив

и с людьми, и с лошадьми,

чтя закон тысячелетний,

хлеб с прохожим преломи –

не ищи к тому предлога…

А когда решит уйти –

пожелай ему дороги,

солнца, добрых встреч в пути.

Как прекрасен мир и целен –

пусть же будет так вовек:

виноград и сыр, и зелень,

и хороший человек…

2018

Сколько песен сложу...

Сколько песен сложу, столько песен спою,

песни в люди, как дети, уходят.

Всё, что есть на душе, ничего не таю,

даже то, что уже на исходе.

Пусть летят мои песни и в небе звенят –

с песней небо становится выше.

Хорошо, если кто-то услышит меня

и слова для себя перепишет…

Сменщик

Мне на плечи кидается век-волкодав…

О. Мандельштам

Мне не жаль, что закончился век-волкодав,

но на смену ему заявился шакал.

Чужд шакал волкодавьего ража,

но намного циничней и гаже.

Он хитрей и подлей, чем простой волкодав:

он крадётся с поджатым хвостом по следам,

и не станет кидаться на плечи –

он упавшему выгрызет печень.

2018

Совместен

Дышишь в неба синеву,

в облака, что в ней плывут,

отражаются в реке –

и горит на языке,

и горчит смолой еловой

мной несказанное слово.

Но стою, молчу светло,

словно чудо снизошло

с запредельной высоты –

и не страшно немоты.

И целую тельный крестик,

счастлив, что всему совместен…

Совсем не остальное...

Как жить спешил – скорее да скорее, не опоздать – неважно, хоть к чему!

Когда-то неизбежно постарею, а стало бы пока – давай, штормуй,

седлай волну, захлёбывайся пеной, на скальный берег залетай с волной,

на школьной выбегая перемене, ищи скорее, где твой вороной,

где твой голландец парусный летучий, где твой носитель-уноситель ввысь

из всех покоев и благополучий – живи скорее, не остановись!

А оказалось, за твоей спиною, пока стремглав ты мимо пролетал,

осталось – нет, совсем не остальное, как думалось тогда, не пустота,

не то, что не заслуживало взгляда, не ворох бесполезных мелочей:

цветение задумчивого сада, лыжня в лесу, и речка, и ручей,

девчонка в платье свадебного кроя – лишь о тебе там слыхом не слыхать…

И многое там,

многое другое,

чего ты не заметил впопыхах...

Так и было

Я знал, что будет нелегко,

но счастья будет много.

В ночи сбегало молоко

туманом над дорогой,

а утром солнца рыжий луч

слепил меня спросонок,

и сладок был студёный ключ,

как губы у девчонок,

а по ночам, а по ночам –

да вам самим известно –

высокой нотою звуча,

любовь мне пела песни.

Я и в конце своих веков

скажу, сменив два слога:

я знал, что будет нелегко,

но счастья было много.

Ты погоди меня читать...

Ты погоди меня читать,

покуда длится немота

моя над пропастью листа:

всё, что мной сказано – неполно.

Не подгоняй, не торопи:

я – заблудившийся в степи,

и небо звёздами рябит,

стекая в полночь.

И не подсказывай слова:

я в них не нахожу сродства,

я даже слышу их едва,

они – сторонкою прохожи.

Ты не сердись, не негодуй:

сейчас дождусь свою звезду

и в лист, как в пропасть, упаду…

Прочти, как сможешь.

Узнаёшь?

Это мы – узнаёшь ли нас, Боже?

Засучив до локтей рукава,

пеленаем в кровавых рогожах

тех, кто так же, как мы, виноват,

тех, кто так же, как мы, деловито

к огневому пришёл рубежу,

погляди, сколько нами убито,

а вот живы ли мы – не скажу.

Может, живы, и что тогда, Боже,

принимаешь нас в образе зла?

Ну, тогда снизойди – и в рогожи

пеленай вместе с нами тела…

2018

Это - тоже я

Господи,

я же всегда и везде –

крошкой в твоей бороде,

каплей твоих же кровей,

слезой на щеке твоей,

где хорошо, где худо –

всюду я есть и буду,

в радости и во стыду,

на хрупком осеннем льду,

даже в стволе ружья,

Господи, тоже я…

Вот я, стою на осыпи –

виден тебе я,

Господи?

2018

Я зачем?

Я зачем? – не вопрос,

просто поиск пути…

Даже если неловко Господь пошутил –

я упал, как зерно, и пророс. И пророс

среди этих полей, среди этих берёз,

среди рек и лесов,

среди горных хребтов,

среди тех, кто всё это менять не готов

на приманки других часовых поясов

и призывные зовы чужих адресов.

Я зачем? – не вопрос,

в нём заложен ответ,

он в родном языке многократно воспет,

и омыт он потоками горестных слёз –

и его и понять, и принять я дорос:

я затем, чтобы быть

вместе с этой землёй,

быть и пахарем ей и надёжной бронёй,

чтобы просто любить её. Просто любить.

Чтобы просто – любить.

Я приду к роднику

Я приду к роднику –

заглянуть в небеса,

я склонюсь перед их глубиною.

Может, жизни осталось

всего полчаса –

так умоюсь прозрачной водою.

И прольётся на душу

огонь ледяной,

и омоет её,

и омоет –

не простой,

не простой,

а небесной водой,

родниковой

живою водою.

будто

у меня было пальто на вырост

какой же потом я большой вырос

и тому пальто

я теперь никто

я потом менял куртку за курткой

будто сбрасывал шкурку за шкуркой

будто я линял

будто я змея

но я помню то пальто на вырост

как будто во мне какой-то вирус

будто то пальто

какой-то симптом

молока хочется

одинокий старик кутается в облака

он бы выпил сейчас горячего молока

съел бы ватрушку горбушку хлеба

но век за веком идут века

и слышна только песня сверчка

одиночества полное небо

коротает свой век вслушивается в ничто

в никуда бездонное вглядываясь молчком

хочет хоть чьё-то услышать слово

и выпить хоть глоток полглотка

молока молока молока

молока горячего такого

слепцы

из отсека бээмпэ

не слыхать поёт капель

и не видно из отсека

как весна ступает в реку

омывает в ней ступни

окаянны наши дни

здесь в отсеке-скорлупе

каждый в сущности слепец

в слепоте закоренелы

видим только сквозь прицелы

и весны не видно в них

окаянны наши дни

2018

Майское

Блеснёт и грохнет, щедрым ливнем
прольётся, крыши обласкав,
и солнце золотою гривной
вдруг снова вспыхнет в облаках,
и травяным горячим духом
повеет тут же от земли,
лопух встряхнётся лопоухо,
и снова загудят шмели.
И этот гуд их басовитый,
и лопоухий тот лопух,
и майский день, дождём умытый,
и гривна солнца, травный дух –
не просто буйство звука, цвета,
ещё чего-нибудь, Бог весть,
не счастья частного приметы,
а счастье именно и есть.

На заре

Расстилая дорожку тумана,
я тебя вывожу на зарю,
говорю: это всё без обмана –
я от сердца всё это дарю.
Только глянь, как спускается вечер,
как вовсю пламенеет закат,
как над речкой закатом засвечен
самый маленький из облачат,
как они подрываются стайкой –
и затейнику-ветру вослед,
и попробуй теперь угадай-ка,
вот куда понесло непосед?
Но пускай… Этим бойким малятам
мы заранее шалость простим.
Посмотри, как на фоне заката
журавлиная стая летит…

На конечной

На конечной, на конечной
спит трамвай, сопит устало,
лбом уткнулся в мокрый город,
сон досматривает свой.
Спит трамвай, его на смене
так по рельсам укатало,
что во сне он просто едет
не спеша и по прямой.
Просто едет, просто едет,
просто полной грудью дышит,
без маршрута, расписанья,
остановок – тоже нет,
пассажиров нет в салоне,
и кондуктор тоже вышел.
А зачем во сне кондуктор?
Нет, не нужен он во сне.
На конечной, на конечной
спит трамвай, а дождь рисует
мокрым пальцем на обшивке
что-то вечное своё,
а когда подступит утро,
ветерок в стекло подует
и прошепчет: просыпайся,
видишь – солнышко встаёт…

Ласка

Выгорают на солнце ресницы,
и вихры выгорают на нём.
Лето дружески смотрит нам в лица
перед тем, как обрызгать дождём,
невесомым, по-летнему ярким,
семицветно горящим вдали,
где волшебная высится арка,
мостик к небу от нашей земли –
и зовёт пробежаться дорожкой
вверх по радуге, как до горы,
чтобы небо прохладной ладошкой
приголубило нас за вихры.

Восторг

Как зыбка марь над гладью океана, как под ногами золотопесчано,
что ветер напевает – не пойму, и как звезда одушевляет тьму?

...Есть чудеса, которых не постичь,
все объяснения – не более чем дичь,
не более чем чушь и ерунда.
Так было, есть, и будет так всегда,
и в век любой, в галактике любой –
застынет кто-то сам на сам с собой
при виде проявлений бытия
и выдохнет, восторга не тая:

Как зыбка марь над гладью океана, как под ногами золотопесчано,
что ветер напевает – не пойму, и как звезда одушевляет тьму?

О гармонии

Я картинку эту
берегу,
тёплым камешком
по памяти катаю:
человек сидит на берегу,
вечер,
понемногу
холодает.

Человек сидит.
И ворожит
что-то речка
в тёмных омутах вечерних,
а над нею порскают стрижи –
речке,
человеку
соразмерны.

Грушевое

Какие груши! Запах – обалдеть,
а дерево в ветвях скрывает птицу,
но вот она уже видна на треть,
а вот она уже и вся струится
и тянется от клюва до хвоста
к увесистым плодам и в небо сине.
А я считаю от ноля до ста
и спотыкаюсь где-то в середине...

Запас на осень

На закате рубином горит бересклет,
что растёт на откосе.
Я всем телом вбираю малиновый свет –
запасаюсь на осень.
Будут снова идти затяжные дожди,
и под небом свинцовым
будет снова тоска по просёлку бродить
в сапожищах кирзовых,
и туман волочить за собою густой,
и топтать в палисаде,
будет в окна стучать, чтоб пустил на постой,
но потом – не спровадить...
И когда вдруг покажется: сил больше нет
отказать – так ведь жалостно просит,
защитит лишь одно – тот малиновый свет,
запасённый на осень.

Трамвайное

Утром ранним, на вылете дня
из согретого ночью гнездовья,
мне трамваи приветно звенят
всем своим шебутным поголовьем,
и искрят, и на стыках гремят,
уходя в колеи поворотов.
Эй, друзья, захватите меня,
я прочту вам стихи из блокнота
про трамвайный сияющий рай,
где кондукторов нет и билетов,
где на каждый счастливый трамвай
по счастливому будет поэту.

Утро

Когда окно растворено
и в нём рассвет едва забрезжил,
ты вдруг вздыхаешь стеснено
о том, что будет неизбежно.
Но слыша порсканье стрижей
и крик сороки длиннохвостой,
ты прогоняешь грусть взашей
и в сад прокидываешь мостик –
и входит новый день в окно,
и ты с улыбкой беспричинной
черкаешь в книжке записной:
а утром воздух пахнет тмином…

А на пороге холода

Здесь неба толстое сукно
над полотном тумана,
видны в открытое окно
картины Левитана.
А на пороге холода –
придут к концу седмицы.
Гудят об этом провода
и подтверждают птицы,
и старый газик бортовой,
нагруженный дровами.
Товар по срокам ходовой
и дефицит местами,
но не у нас – здесь щедрый лес
и всем всего хватает.
И только летних жаль небес,
и птиц, что улетают…

В ладу

А небо вдавливает в ближний луг Луну,
чуток правей – она пойдёт ко дну,
там на реке известный гиблый омут.
А так – ништо: кати́тся по земле,
и росы серебрятся в полумгле,
и кажется, не будет по-другому.
Но будет, будет – как же не бывать?
Ещё чуть-чуть – и Солнышку вставать,
и тоже через этот луг катиться.
И я, с Луной и Солнышком в ладу,
неспешно через этот луг пройду,
чтоб дню и ночи в пояс поклониться.

С-нежное

Как падал снег...
Как будто бы слетали
медлительные белые шмели,
и горы ближе к дому подступали –
и по-собачьи рядом прилегли.
И мир затих...
И в безмятежье белом
был слышен шелест падавших снегов,
а дед курил и дымка голубела
над головой заснеженной его.