Юрий
Семецкий

29 марта

Кто-то читал «Весенние дни» Басё,

Кто-то листал зачётку, считал «хвосты»...

Взрыв прогремел неожиданно... Раз – и всё...

Стало нелепым, бессмысленным и пустым...

Время пришло такое, что бьёт под дых,

И не понятно, что это – боль, протест?

Храм опустел... из подземки несут святых...

А над метро пора бы воздвигнуть крест.

Недочитавший хокку лежит в крови,

Склепом, гробницей стало ему метро.

Но не реви, послушай же, не реви –

Есть у живущих время творить добро.

Аксиния

Каждый вечер в подвале, где лампа синяя,

схоронившись от близких, сидит Аксиния,

наблюдает за жертвенным и покорным.

Самовар под боком

и ведро попкорна.

Почаёвничать любит Аксинья.

В радости

пробегают минуты. Она покладисто

бросит в угол попкорна горсть,

дескать, ешьте.

Вспоминает улицы в Будапеште.

Там подвалы замков ей очень нравились.

Там во тьме мерещились всюду авели.

Там кружились тени летучей мышью –

Подлетят, коснутся – и раз – не дышишь.

Довела заграница её до Кащенки,

но и это лечат в секретном ящике.

Отпустили,

но стала Аксинья злая.

Лишь в подвале...

Но кто там? никто не знает.

Армагед-год

Тихо ползи, гадюка, по склону холма.

Там на вершине миру придёт лох-несс.

Будет поруха свальная тьмой полна,

а в остальном без галстуков, но не бес...

Бестия в тёмном в полночь задумал путч.

Бледные кони рвутся с поводьев в ночь.

Стае клевретов скопище грозных туч

велено без разбора к холму сволочь.

Бледные всадники медлят, молчит трубач,

Бестия ждёт, в руках растирает прах.

Только скажи, и кони сорвутся вскачь,

Сея в подлунном мире и смерть, и страх.

Тихо ползи, гадюка, поспешность – ложь.

Там впереди судьба не в своём уме.

Тихо ползи, гадюка, пока ползёшь,

Бледные кони останутся на холме.

В начале, или Ветхая Космогония

Порывами реликтового света

Укутана, светла и горяча –

Земля горела лампой Ильича,

Но не была любовью обогрета,

Не где-то здесь, не там, не просто где-то

В начале всех начал.

Тогда ещё не началось Вселенье.

Вселенная невинность берегла,

И не было ни алчности, ни зла,

Ни лени, ни томления, ни тленья.

Елена не явилась на глумленье

И даже не жила.

Ещё не обрели значенья числа;

И календарь – не жив, не отменён –

Не изменял движение времён,

И девушка, наполненная смыслом,

С пустыми вёдрами на коромысле

Не шла на водоём.

Здесь никогда не жили по приказу,

Здесь свет и тьма, здесь таинство пустот,

Здесь сингулярность начала исход,

И до, и от – не поддаётся глазу.

Здесь даже Бога не было ни разу.

Но он ещё придёт.

Время есть

Вулкан дышал неугасимо,

Со смертью путалась весна...

С утра горела Фукусима

И отвлекала ото сна.

С утра болела поясница,

И диктор в телике охрип,

Предупреждая, дескать, птицы

Несут в Россию птичий грипп,

И террористы в маске Отса

Пришли с мечом, числа им несть...

А я подумал – обойдётся...

И верилось, что время есть...

Ещё успеется, свершится,

И станет жизнь, как смерть, красна –

Отпустят боли в пояснице,

И будет радовать весна...

Выбор, или Остыла рыба

1.

Алка бычит – пусти, пусти!

Грудь трясётся в его горсти.

В унисон подпевает Стинг.

В теле нега, в душе истома.

Стол в подливе, вине, костях.

Он решает, что всё пустяк,

он побудет ещё в гостях.

Да и Алка почти готова.

2.

Дома ждущая в темноте

пьёт глицин. В голове вертеп.

Рыба тушится на плите.

В телевизоре снова Путин.

Бабы голые в новостях.

Сиськи словно бунтливый стяг.

«И кому они только мстят?

А мужик наш хороший – шутит».

3.

Алка любит себя почти.

Алка хочет, чтоб был учтив.

Алка смотрит в глаза мужчин.

В них всегда интерес и похоть.

Вот и этот – такой простак.

Что бы сделать, чтоб он отстал?

Он хватает за все места.

Остаётся визжать и охать.

4.

Утро. К двери спешит на стук

та, что ждёт. И роняет стул.

Перегаром прёт за версту.

А какой у неё есть выбор?

Он проходит – прости, простыл.

Дом, что крепость – надёжный тыл,

несжигаемые мосты.

А на кухне остыла рыба.

Джоконда и Галатея

И в парке, возведя себе кумира

из девы, что с лопатою стояла

на фоне челнока, космических просторов

не покорившего в те времена,

когда не покорить считалось преступленьем,

увидел я, что это хорошо,

и там гулял до вечера, мечтая,

кумира превратить в свою девчонку,

и пусть не Галатею, но хотя бы

способную варить пельмени и за водкой

безропотно бежать до магазина,

но встретил женщину с улыбкою Джоконды,

и всё забыл.

Вот так я победил в себе кумира,

но ангела, явившегося в парке

мне в лике женщины с божественной улыбкой,

не уберёг.

Она ушла стремительной походкой

спасать других заблудших мужиков,

а я остался, так как был не в силах

подняться и последовать за нею,

прикованный к скамье коварной водкой,

но и свободный от всего дурного –

от мыслей, дел нелепых, кошелька...

Душа

В начале было тело, лишь потом,

Когда всё по задуманному вышло,

Душа была дарована Всевышним.

Так сказано в писании святом.

Но люди всё по-своему хотели

Переиначить, скрыть, заткнуть уста…

И правили учение Христа

Во имя кем-то выдуманной цели.

И вот теперь живу, как все, греша,

Но, вглядываясь в лица пустомелям,

Я вижу, что совсем не в каждом теле

Живёт Всевышним данная душа.

Жизнь такая...

Жизнь началась в ракитовых кустах

С ритмичного, как стих, телодвиженья.

И было в этом что-то от служенья,

А не банальный повседневный трах.

Ведомый чувством долга пред страной,

Я приобщился к таинству зачатья,

Но не желал за это отвечать я.

Как не желал насмешек пьяный Ной,

Когда сынов он вопрошал – на кой

Смеяться, обращая святость фарсом,

Над немощью заслуженного старца,

Над пьянством, ленью – слабостью людской?

Но это было в прошлом, и поверь,

В тени ракиты тиская девицу,

Не думал я, что может повториться

Библейская история теперь.

Вначале было, как всегда, словцо.

Там – пьяный бред, а тут – она вздыхала...

И Хам стал нарицательным нахалом,

А я – так неожиданно – отцом.

Страна же оказалась ни при чём.

Мол, сам во всём... и помахала ручкой,

Живи, мол, от получки до получки...

А я уже, как вол, захомучён.

Конечно пью, непьющий мне не брат,

И дел по горло, и по горло в хламе...

А дети вырастают хам на хаме,

Но в этом я уже не виноват.

Иван да Пётр, или Царствуй на славу

Солнце с неба ярит, ярит,

Русь святую матеря.

Знать с ума сошла, бояре

Ополчились на царя.

Знать, желает смерти лютой

Всяк в отечестве пророк.

Будет вам ужо Малюта,

Погодите, дайте срок.

Будет Новгород Великий

Над могилами рыдать

Не за верные улики,

За царёву благодать.

За неверность – в околоток,

За строптивость – батогов.

Больше в городе сироток,

Меньше в городе врагов.

Будет колокол разбитый –

Впопыхах, не впопыхах...

Будет смерть митрополита

На Скуратовых руках.

Будет Русь катиться к розни,

Будет плач её горюч,

Будет жёстко править Грозный,

Как положено царю.

Всех, кто против, укокошит,

Чуя заговор нутром...

Всё равно Иван хороший

По сравнению с Петром.

Отчаяние

Имя твоё – не выпитая с лица.

Тело твоё – бегущая в лес лисица.

Я прихожу с настойчивостью истца,

а покидаю наполненную истицу.

В каждом твоём движении виден Бог.

Камень в моих руках – отголосок чести.

Всё, что приходит с миром – да чтоб он... сдох!..

Только война! судьбы ведёт и крестит.

Я оставляю иллюзии простыням.

Я покидаю одну из своих игрушек...

Кто ты? сегодня любящая меня,

чьей теплотой покой навсегда разрушен?

Хорошо, или Край синеоких озёр

Край заросших озёр синеоких,

одинокий заброшенный край.

Я иду вдоль ручья по осоке,

вечер зреет, меняя окрас.

На поляне, где вырос шиповник,

от обилия ягод красно.

Старый пень, чьи горбатятся корни,

приглашает присесть под сосной.

Я присяду, я буду послушен,

засмотрюсь на небесную синь,

и с душой в унисон тишину буду слушать.

Хорошо без людей на Руси.

Пролог

Живёшь, играешь роль, ершишься как бы,
но всё равно не ладится в судьбе:
джульетты, дездемоны, леди макбет,
все норовят урвать в финальном акте
кусок, что предназначен был тебе.
А повести всё пишут, пишут, пишут,
трагедии полны печальных сцен,
где изначально оптимизм излишен,
где ролью управляют Силы Свыше,
и уменьшают жизненный процент.

Героев часто любят без причины,
а в души загляни: под маской – Зверь.
И гамлеты, что с виду благочинны,
и клавдии, что лезут не по чину,
все сеют, словно Абаддона, смерть.
И не спасёт ни шпага, ни кираса,
когда героев небо призовёт.
Их доблесть высока, но смерть не красит,
и вечно торжествуют фортинбрасы,
и, как всегда, безмолвствует народ.

Ложь

Вот вы говорите, мол, деньги, карьера, власть.
А я смотрю на неё и думаю: может, её украсть?
Спрятать от глаз посторонних в каком-нибудь горном ауле,
где люди безмолвны, где звёзды и горы уснули
столетья назад.
Лишь ветры стремительны там, лишь буанзу глазаст,
и носится вместе с ветрами по склонам,
и смотрит в долину, чей контур изломан.
Он страж этих мест.
Он страшен, свиреп,
и он понадёжнее нравственных скреп.

Я ей приносил бы цветы по утрам и смотрел
на полные губы, на робкий румянец, что мил, но незрел,
на веки дрожащие, на прядку волос на щеке...
Так смотрит лишь сука с мольбой о пропавшем щенке,
не видя пискли,
на верных друзей, на людей, что его унесли,
и тлеет пустая надежда во взгляде,
и взгляд говорит осуждающе: я-де
служила добру,
желала добра...
Эта любовь не сука, эта любовь хандра.

Вот вы говорите, что любовь – это просто вид
расстояния между «да» и падением андрогенов в крови
до минимального уровня, уровня непонимания.
Но любовь – это не врозь, не мания,
любовь – это там,
где превращается в плазму метан,
где скрепы духовные неосмотрительно хрупки...

Ведь ты же хотела привязать меня к своей юбке,
так что же теперь
ты гложешь меня,
это стихотворение обвиня-
я во лжи?

Улыбаясь одним уголком губ

Раньше бывало выйдешь зимой из клуба –
город, снежком укутанный, седовлас,
рядом девчонка трётся, смеётся глупо,
словно не в курсе, что бедствует Гваделупа,
или не знает про гибнущий Гондурас.

Нежно её улыбку возьмёшь в ладони
мол, погоди смеяться над всем подряд...
Мы не могли подумать, что «Курск» потонет,
и ничего не слышали про мельдоний,
но обошлись без пары Олимпиад.

Вместе букварь был пройден до половины,
мы заблудились где-то на буквах «оп».
Тот, кто не скачет, вечно во всём повинен.
А на страну накатывалась лавина,
и не случилось вовремя крикнуть: стоп!

Время уходит, тянется по минуте
из гондурасов бедных и гваделуп,
манит простором... А голову так закрутит,
что убедишь себя: круто ведь было. Круто!
И улыбнёшься одним уголком губ.

Радость

Надеющиеся на Господа обновятся в силе.
Они будут парить, как орлы, побегут –
и не устанут, пойдут – и не утомятся.
Исаия 40:31

Сперва дыши. На ладан, но дыши.
Потом беги, считая этажи,
сквозь затхлый смрад прокуренных ступеней,
беги наверх, в мансарду, на чердак,
на крышу, извергая изо рта
восторги православных песнопений.

Взгляни на мир расхристанный внизу –
прекрасен он, особенно в грозу,
когда от молний, что несутся свыше,
сквозь тучи проступают небеса.
А гром послушай... – это голоса.
Прислушайся к себе, ты их услышишь.

Беги на свет, куда зовут лучи,
и где распев торжественный звучит,
его канон и честен, и покладист,
беги туда, куда заводит бред,
и где до тела больше дела нет,
и только дух испытывает радость.

* * *

Цветные пятна кружатся в глазах.
«Я – жив». А слух, сомненьем истерзав,
доносит звуки от соседских коек.
Ещё сонливость будит миражи,
уже не убежать, но докажи,
что дух в тебе и радостен, и боек.

Диалог с протоиереем
Дмитрием Смирновым

– Сынок, послушай, ты уже в аду.
Ещё резвятся дети на пруду,
и прочь скользят по глади водомерки.
Ещё малинник зелен и колюч,
и солнце светит, выглянув из туч.
И ты ещё не думаешь о смерти.

Но в зеркало попробуй заглянуть,
увидишь суть звериную и муть
во взгляде, дескать, поминайте лихом,
мол, всё пропало, я стою в строю
застывших у обвала на краю,
один шаг в бездну – это тоже выход.

Всмотрись, сынок, в свой горемычный лик.
Картина маслом: грустен, дух поник,
всё раздражает – пудинг, громкий гогот,
старухи, Путин, звуки за стеной...
И это ад. Пока ещё земной.
Но выход есть, и этот выход — к Богу.

* * *

– Вот так живёшь, копаешься в дерьме
и думаешь, что ты почти на не...
беэээ – дразнятся курчавые овечки.
Во взоре кротость или истый блеск,
но ты ещё не умер, не воскрес,
а по судьбе несёшься, как по встречке.

Мелькают люди, вёрсты, города...
Тебя несёт неведомо куда.
Всё дальше от желаемого Рая.
А в зеркале вполне приличный вид,
и ничего не ноет, не болит,
лишь у Собора сердце замирает.

Ну ладно, предположим, что в аду...
несёшь свой крест, несёшь белиберду,
в свой тихий рай отыскивая дверку.
Но пропустив себя сквозь решето
своих поступков, думаешь: за что?
И за ответом двигаешься в церковь.

Надежда

1. По склону Фудзи*

Здесь такой же бардак,
как в любом другом месте.
Аркадий и Борис Стругацкие,
«Улитка на склоне»

Едешь по тракту и ждёшь: вот-вот
вожжи отпустишь, прибавишь скорость,
ветер навстречу рванётся споро –
спорит с лошадками кто кого.

Здесь о бессмертии не шути –
смерч налетит, закружится бойко...
Здесь даже редкая птица-тройка
запросто сгинет на полпути.

Жажда и ветры в краю степей
будят фантомы иного Рима.
Здесь что ни кляча – судьбой хранима,
и словно роза любой репей.

И не бывает другой стези
в месте, где царствуют только ветры.
Все остальные живые смертны.
...Тише улитки ползи, ползи.

2. Раскачиваюсь на ветру

– Нет ли у тебя какого-нибудь
горя, о Волька ибн Алеша?
Скажи, и я помогу тебе.
Лазарь Лагин,
«Старик Хоттабыч»

Дремлет на кухне старик Гасан.
Лампа лежит на боку в прихожей,
пульт позабыт, телевизор тоже,
утро, динамики рвёт попса.

Трах-тибидох, чемодан, ковёр...
Прямо с балкона в полёт уходит.
Джинн оказался на что-то годен,
значит, не зря его в дом припёр.

Пьянь... и позволь ему, всё пропьёт.
Пусть отдыхает теперь Хоттабыч.
Эх, не додумал: сюда борта бы,
был бы комфортнее мой полёт.

Ветер в лицо — не зевай, держись —
бьёт, а за шиворот лезет сырость.
Я из таких развлечений вырос,
но не отвертишься - это жизнь.
…
Шёл из меня, да не вышел толк.
Шёл не спеша, словно раб – по капле.
А человек – он силён ли, слаб ли –
просто щепа, что несёт поток.

Труден полёт. Но не в этом суть.
Я не вписался в родные страты,
вот и согласен на глушь, Саратов,
лишь бы подальше куда-нибудь.

3. К светлой луне

Призрачно все в этом мире бушующем...
Леонид Дербенев

Едет один и летит другой.
Встретиться им доведётся между
прошлым и будущем, где надежду
не поминают за упокой.

Много их – лишних, с больной душой,
бедных, расхристанных, но крылатых,
тех, что живут на одну зарплату,
но не покрылись ни мхом, ни ржой.

Часто бывают навеселе.
Пьют, но по-прежнему мир им дорог.
И улыбается тот, кто сторож
всем обитающим на Земле.
…
Призраки гонят своих коней.
Их провожает счастливый Авель.
В небе – ковёр? Да вы что – журавль
с люлькой летит, и младенец в ней.
_____________
* В названиях частей использованы строки
из хокку Кобаяси Исса.

Пьеса в трех актах

Разбег, отрыв, уходит в небо боинг,
оставив в сердце несколько пробоин
и несколько бессмысленных минут,
когда лицо сердитое мелькнёт лишь.
На белый шарф за самолётом смотришь
и ожидаешь, что тебя поймут.
…
Катилась жизнь стремительной лавиной.
Искали все вторую половину,
не зная, что когда-нибудь найдём,
и счастье собирали по крупицам,
и можно было запросто купиться
всего лишь на улыбку под дождём.

Летели с неба звёздные окурки,
А мы росли, смешные демиурги,
и, тормознув движение Земли,
в пивном ларьке разменивали сотню,
под крик – Ура! – в Фили или в Капотню,
куда-нибудь мы девушек везли.

Но всё не так, когда закончен поиск.
Судьба спешит, её привозит поезд.
Акт первый лаконичнее Басё.
Теперь нас ждут Париж, Монблан и Ницца,
и всё в порядке, если не влюбиться.
Но всё равно влюбляешься. И всё.

В течение вплетается разлука,
и ты бормочешь исступлённо: сука!
На сцене происходит акт второй.
Записка напечатана на QWERTY,
и плохо так, что думаешь о смерти,
не замечая претенденток строй.

Потом тоска. На день рожденья – «бёздей».
Всё так же светят фонари и звёзды.
По-прежнему разбит и огорчён.
Напившись чистой, хочешь родниковой.
А женщина приходит. Что такого?
Акт третий...
Ну а боинг ни при чём.

Летний день

В заросшем бывшем котловане гулял сквозняк.
Стоял диван меж деревами. Людей дразня,
считала разное кукушка – и то, и то.
Лежало тело на подушках. Незнамо кто.
…
Диван, потрёпанный годами, давным-давно
принадлежал прекрасной даме. Прекрасной, но
она со многими дружила, а он не смог –
однажды лопнула пружина, протёрся бок.

Любовь коварна. В результате, от силы чувств
пружина лопнула, некстати упёрлась в бюст.
Диван не знал, что это к ссоре. Не в этом суть,
ей вздумалось сбежать на море куда-нибудь.

Она уехала картинно и налегке,
и он стоял в пустой гостиной на сквозняке.
В пружине сломанной ломило, чесался шрам.
А раньше грелся у камина по вечерам.

Потом раздался голос строгий: не мне, не вам.
Был летний день, была дорога и котлован.
Огни, надежды, мысли гасли. Кругом враньё.
Ведь он не знал, что будет счастлив и без неё.
…
Лежало тело на подушках. Диван скрипел.
Дивану вторили лягушки в сто децибел.
Гулял сквозняк по котловану, гонял чижа.
И было счастье у дивана. И у бомжа.

Дым и сажа, или
Дом на перекрёстке семи рек

Я сам себе нить, Ариадна и Тезей,
и даже… как я раньше не подумал
об этом? – сам себе лабиринт.
Филип Фармер,
«Мир Реки. Магический лабиринт»

Говорили древние: будь храбрей!
Этот мир – пространство семи морей,
но известны два лишь.
А из моря в море ведут семь рек.
Сомневайся, верь в себя, человек –
от судьбы не свалишь.
И вверяя лодкам (читай: судам)
от судьбы до кто его знает там,
что ещё вверяя,
капитаны думают: нет границ.
Ойкумене, водам, влекущим вниз –
ни конца, ни края.
…
Заливая пойму, течёт река.
У неё пологие берега
с камышом и вербой.
Лодкам тесно – трутся бортом о борт.
Пристань с домом. Двери сулят комфорт,
но за ними – цербер.
У дверей растерянный капитан.
...
Цербер смотрит: кто ты? ну кто ты там?
Кто ты там, скажи мне.
Что сюда вас гонит из разных стран?
Здесь полы грязны, подтекает кран
и тоска по жизни.
Что стучишься? Думаешь: твой причал?
Ты и в прошлой жизни на всех стучал.
Цербер знает точно:
где лицо скрывается под лицом,
там привычно встретиться с подлецом.
...
Наступает ночь, но
капитан на пристани взаперти –
не уйти. И пёс в дверях на пути.
И куда идти-то?
Капитана мучает нервный тик.
Здесь финала нет – это он постиг,
и глядит сердито.
...
Посредине мира и дома – дым
в небеса уходит столбом густым,
подаёт сигналы.
Семь дорог ведут в этот мир, семь рек,
и по ним приходят за веком век
моряков немало.
Всё идут по тропам да по пятам.
Капитаны… (что' ты!).
...
– Ну что ты там
у порога мнёшься?
Заходи, открыто, растопим печь,
на лежанку можешь пока прилечь,
а устал, вздремнёшь там.
...
Капитан заходит (а как ещё?).
Капитану тут же предъявлен счёт.
Капитан постиг суть
уходящих медленно с похорон,
переплывших Лету и Ахерон
по дороге к Стиксу.
В доме людно – очередь у печи.
На поддоне сажа. Внутри фурчит
человечья память...
...
По реке плывут и плывут суда.
Им придётся ждать своего суда.
И страшней не станет.

Колхозник Моисеев

Шёл месяц май. Он в грозах был неистов.
...
К горе Сион стекались сионисты.
...
Колхозник Моисеев вёз дрова.
И крыл отборным матом, чуб ероша,
свою напрасно гадящую лошадь,
которая не слушала слова.
Такую пасторальную картину
не нарушали вовсе ни скотина,
ни из кустов грозящий им лесник,
ни Моисеев, пьющий от невроза.
С извоза прибыль меньше, чем с навоза,
но лошади попробуй, объясни.
...
Телега не спеша тащилась в гору.
...
И вспомнилось: учитель-то Егоров
уехал вместе с Нюркой на Синай.
Раздал сельчанам дом у речки, лодку…
А Моисеев? С ним разбор короткий:
– Держи икону. Ну, не поминай…
...
Судьба, что зебра, ленты вперебивку –
то чёрный день, то гладит по загривку,
где потеряешь, там же и найдёшь.
А Моисеев вечно ходит-бродит,
не зная, как устроено в природе,
и всё ему, балбесу, невтерпёж.
...
Шёл месяц май, зажиточный на грозы.
Сгущались тучи, ветер гнул берёзы,
и капля – отзвук, звук небесных струн –
упала Моисееву на темя.
Затем вторая, третья следом, с теми
стеной дождя обрушился Перун.
И громыхнуло. Стая дерзких молний
по-волчьи выла, страхом душу полня,
достоинство затаптывая в грязь.
И Моисеев, славя Божью Матерь,
достал икону, спрятанную в скатерть
и к небу повернул, перекрестясь.
...
Перун – владетель, ставший мелким бесом.
К делам земным теряет интерес он,
когда Неопалимая пред ним.
...
А дом в селе сгорел, к реке ближайший.
...
Колхозник Моисеев едет дальше,
и вроде над челом сияет нимб.

Дорога к дому

Дорога к дому. Чёрная река.
Она мелка, но смыслом глубока.
Покрыты берега цветущим тёрном.
Мосток небрежно сделан, впопыхах.
Споткнёшься – ах! Весь мокрый в лопухах
потом лежишь и думаешь о Чёрной.

А сколько этих Чёрных на Руси?
«Иже еси!» Хоть Господа спроси.
Играют караси, поют лягушки.
Речушка – тьфу, но в ней не видно дна.
Вода темна.
Тропа едва видна,
по ней спешу к бабуле на ватрушки.

За лесом поле, дальше косогор.
Былой задор – с мальчишками на спор
с него катились к речке, кто быстрее.
Друзья смеялись громко. Громче всех
девчонки смех. Одной девчонки смех.
Но что теперь об этом – все взрослеем.

Деревня. Пруд заросший. Помню в нём
Купались днём и ночью.
За плетнём
соседский дом и одичавший улей.
Но я спешу, я этой встречи жду.
Ворота. Дуб. В ухоженном саду
у грядок скособочилась…
– Ба-бу-ля!!!

Тишина

Тишина. В темноте ни огня, ни блика –
ни души, и людей бесполезно кликать.
Не докличешься, хоть убей.
Покосившийся хутор зарос крапивой.
А ведь кто-то жил. Говорил: скопил вот.
Но, видать, не стреляный воробей –
всё пошло ни шатко, ни валко –
                         прахом.
Заросло крапивой, быльём и страхом.
И почти могильная тишина.
Да похоже, Бога за нас молили –
за убитым домом – кусты малины,
и от ягод зелень красным красна.
Приходи и рви, наполняя соком
красных ягод рот. Да смотри осокой
не порань ладони.
                          А рядом – ах! –
где кусты смородины вместе с вишней
обступили яблони, груши,
                          лишней
будет кровь из ран
                          на твоих руках.
А когда наешься плодов, то к речке
побежишь тропинкой лесной и вечной
меж деревьев встречных, меж бывших бед,
то тогда, разбив тишину на части,
поднимая брызги, кричишь от счастья.
...
Но людей давно здесь в помине нет.

Черный квадрат

Человек, который разглядывает
«Чёрный квадрат» – это примерно то же
самое, что придворный, который
восторгается новым платьем короля
в известной сказке Андерсена.
Михаил Веллер (иноагент)

А теперь представьте Казимира Малевича,
рисующего с натуры «Чёрный квадрат».

Густая ночь бездонна и тиха.
Ещё вся жизнь до крика петуха.
Ещё безлунность голову морочит
рецептами бессмертия Дали,
где горизонт за краешком Земли.
А чем темней, тем путь к нему короче.
Проём окна, и только кисти взмах –
дойдёшь ли, нет, заблудишься впотьмах,
потом растащат виды на цитаты.
До горизонта – ни черта, ни зги.
И от раздумий плавятся мозги.
Понять причину просто, да куда там.
Казалось бы, пятно – квадрат окна,
густая ночь безлунна и темна,
мазки лежат неровно, как в гримасе.

Петух беззвучно открывает клюв,
и будет миг, безмерно малый люфт…
Успеем ли понять, что мир прекрасен?

Последнее

Memento fatum. Homo sibi
creavit monumentum,
sed tantum de verborum.*

Сиди, гадай – по ту или по эту?
Нигде не рады бедному поэту,
страдающему вечно от тоски.
Он, кажется, сыграл однажды в ящик,
а так и не был счастлив в настоящем.
Но верил твёрдо: пишущий обрящет.
Пусть не квартиру, но хотя бы скит.

Он жил, творил, слова слагая в строфы,
а всё равно – ни славы, ни Голгофы,
и счёт в Сбербанке безнадёжно пуст.
В его года какой-нибудь Коперник
не стал напрасно дёргаться (что верно).
В итоге ни огня ему, ни скверны,
и даже не грозил терновый куст.

Он так считал, и не переупрямить —
не камень важен, а людская память,
и современных авторов громил.
Любил читать свой фолиантик тощий,
но выходил, бывало, и на площадь,
с презрением смотрел на чьи-то мощи,
закованные временем в гранит.

Такой расклад, что кажутся оковы
чужой игрой – нелепой, подростковой.
И, просыпаясь каждый раз в поту,
он думает, что эта жизнь – конвертер,
где процедурой кто-то страшный вертит.
Он слишком много думает о смерти.
Вот и живёт по эту и по ту.
_____________
* «Помни о судьбе. Человек создал
себе памятник, но только из слов».
Эпиграф взят из неизвестного произведения
Луция Акция, знаменитого римского поэта
(170 – ок. 81 годы до н.э.).